сделать это, не воспротивился, более того — участвовал в этом, держал их руки, вкладывал в них мечи. Значит ли это, что их кровь на моих руках тоже? Что я такой же убийца, как Тульский? Такой же предатель?
Он был прав. Мысль об этом была отвратительной, но я не мог от нее отмахнуться. Она засела занозой в сознании, заставляя усомниться в собственной правоте, в собственной моральной чистоте.
— Серая мораль, Псковский! — Тульский взмахнул мечом, указав на меня острием. — Се-ра-я! Ты осознаешь это так же четко, как я! На Играх нет черного и белого, нет добра и зла, нет правых и виноватых. Есть только выживание любой ценой. Выживание, купленное кровью других. И ты убивал ради этого. Убивал много, убивал часто, убивал тех, кто был слабее. Чем ты лучше меня? Объясни! Я искренне хочу понять!
Я молчал, потому что не знал, что ответить. Он был прав. Проклятый, трижды проклятый Тульский был прав. Я убил десятки людей за три кровавых месяца Игр. Убил жестоко и хладнокровно. Убил, потому что так было нужно для выживания, нужно для осуществления мести, мечту о которой я лелеял. Моя мораль действительно стала серой, размытой, неопределенной, текучей.
Но все это было неважно. Он убил моих друзей. Тех, кто сражался плечом к плечу со мной, кто делил со мной последний кусок хлеба, кто был мне братом по крови в самом прямом, буквальном смысле этого слова. И за это он должен был заплатить. Обязан был заплатить.
— Опусти меч и становись на мою сторону! — внезапно предложил Тульский, резко меняя тактику. — Забудь о Святе и Юрии! Они мертвы, и их не вернуть! Но мы живы! Вместе мы одолеем апостольников — их Крепости падут одна за другой, как костяшки домино, и мы выиграем Игры! Выиграем как минимум с десятком рун на запястьях! Представляешь, Псковский? Десять рун! Может, двенадцать! Ты станешь легендой! Легендой, о которой будут слагать песни века спустя! Легендой, которую будут помнить тысячу лет!
Я бы мог поверить ему. Мог бы, если бы не почувствовал ауры приближающихся рунников. Их было несколько — трое, может четверо, я не мог определить точно на таком расстоянии. Они бежали к поляне, пробиваясь через лесную чащу. Подмога Тульскому была уже близка, оставалась всего пара минут до их появления, и он тянул время, пытаясь задержать меня разговорами, чтобы убить вместе с командирами, с гарантией сохранив собственную драгоценную жизнь.
— Ты снова лжешь, Тульский! — сказал я, подходя ближе, прихрамывая на раненую ногу. Меч в моей руке дрожал от напряжения, но хватка оставалась твердой, несмотря на скользкую от крови рукоять. — Ты не можешь не лгать! Это в твоей проклятой природе! Это единственное, что ты умеешь делать хорошо!
А я затем атаковал, выплеснув почти все запасы оставшейся Рунной Силы, не экономя, не думая о последствиях. Мир замедлился до предела, превратившись в серию застывших картинок.
Мой меч превратился в золотой вихрь, непрерывно меняющий траекторию. Я атаковал Тульского со всех сторон одновременно — сверху, снизу, сбоку, наискосок, по диагонали. Использовал скачки в пространстве, появляясь то справа, то слева, то спереди, то сзади, не давая ему времени на передышку, на нормальный блок, на контратаку. Это был безумный танец смерти, и я был его ведущим.
Тульский защищался из последних сил. Его меч мелькал с невероятной скоростью, отбивая удар за ударом, но он начал сдавать. Его движения замедлялись с каждой секундой, реакция становилась все хуже и хуже. Он устал. Устал смертельно. Мы оба устали до предела, но я был злее, был одержим жаждой мести, которая придавала мне силы.
Мой клинок прошел по его груди, разрезая кожу и мышцы. Неглубоко, но достаточно болезненно, чтобы он застонал, и этот стон был похож на рычание раненого зверя. Я развернулся, используя импульс, атаковал снова — удар в плечо, который он заблокировал на автомате, но я тут же изменил траекторию и прошелся лезвием по его предплечью, разрубая мышцы и сухожилия.
Кровь брызнула мощным фонтаном, окрасив траву алым, окропив мое лицо теплыми каплями. Тульский пошатнулся, едва удерживая меч в ослабевших, онемевших пальцах. Я видел в его лихорадочно блестящих глазах осознание приближающегося конца, и это наполняло меня диким, первобытным торжеством. Еще немного, еще один-два удара, и он умрет. Умрет, как умерли мои друзья — захлебываясь собственной горячей кровью, осознавая, что смерть пришла за ним.
Я совершил ошибку, упиваясь торжеством будущей победы. Позволил себе на долю секунды насладиться моментом близкого триумфа, в предвкушении близкой смерти врага. И заплатил за эту самоуверенность высокую цену.
Тульский сделал отчаянный выпад — провел отчаянную атаку загнанного в угол хищника, у которого не осталось выбора. Его меч пронзил мою ослабевшую защиту и вошел в грудь, пробив мышцы и царапнув ребра. Боль была такой чудовищной, такой всепоглощающей и яркой, что я закричал во весь голос.
Тульский стоял в трех шагах от меня, тяжело дыша, опираясь на меч как на посох. Он не мог меня добить — у него просто не осталось физических сил на финальный удар. Мы оба балансировали на грани потери сознания, оба истекали кровью, оба были на пределе возможностей рунников нашего ранга.
Я сделал последнее усилие, собрал жалкие остатки рунной силы, которые еще теплились в истощенном теле, и атаковал — один финальный удар, в который вложил абсолютно все, что осталось от моих сил. Мой меч прошел по бедру Тульского, глубоко врезавшись в мышцы и разрубив их до кости.
Ярослав взревел от нестерпимой боли и рухнул на землю, схватившись за рану обеими руками. Он пытался зажать артерию пальцами, но кровь продолжала сочиться между ними, капая на измятую траву.
Тульский лежал на земле в луже собственной крови, но сдаваться не собирался. Он медленно, с мучительным, видимым усилием поднялся на локти, поднял окровавленный меч и выставил его перед собой. Встал в глухую оборону, готовый к последнему бою. В его запавших глазах все еще горело пламя — не жизни, но ненависти. Чистой, кристальной ненависти ко мне, к ситуации, к миру, который довел его до такого жалкого состояния.
Кадеты приближалась стремительно. Я чувствовал их ауры все отчетливее с каждой секундой — трое, определенно трое рунников, бегущих на звуки нашего боя. Еще минута, и они будут здесь, на поляне. И тогда мне конец. Троих в моем состоянии я не одолею. Даже одного, пожалуй, не одолею.
Я отступил на шаг,
