качаясь из стороны в сторону. Два шага. Три шага. Каждое движение давалось с невероятным усилием, каждый шаг отдавался пронзительной болью во всем израненном теле. Я должен был уйти. Должен был выжить любой ценой, чтобы вернуться. Чтобы закончить начатое. Чтобы убить Тульского в следующий раз.
— Я убью тебя, Тульский! — с ненавистью произнес я, глядя на врага, истекающего кровью. — Убью! Клянусь кровью моих братьев! Клянусь их светлой памятью! Ты умрешь от моей руки, слышишь⁈
И ушел в лес скачками, используя остатки рунной силы, самые последние крохи, которые еще оставались в истощенном, изможденном теле.
Рана на груди горела адским огнем, нога отказывалась нормально функционировать, левая рука висела безжизненной плетью.
Но мне нельзя было умирать. Не сейчас. Не в момент, когда у меня появилась еще одна цель. Теперь их стало две — князь Псковский и Ярослав Тульский. И я обязательно доживу до дня, когда они падут от моей руки. Любой ценой. Какой бы высокой она ни была.
Глава 18
Побег
Запаса Рунной Силы хватило, чтобы уйти от места боя на километр, может, чуть больше. Я оставил самую малость на случай внезапного нападения — жалкие крохи энергии, которые могли спасти жизнь, если придется столкнуться с Тварью низкого ранга. Но противостоять нескольким пятирунникам я не смог бы. Даже одному бы не смог в моем нынешнем состоянии.
Я прислушался к ночному лесу всеми органами чувств — обычными и теми, что пробудились во мне после активации рун. Искал малейшие признаки погони: звук ломающихся веток под чьими-то ногами, треск кустов, свечение активированных рун, пульсацию чужой Рунной Силы. Но лес был тих. Только шелест листвы под порывами ветра, только далекое уханье сов да скрип старых деревьев нарушали тишину.
Преследователей я не почувствовал, и это было единственной светлой мыслью в кромешном мраке, поглотившем мое сознание. Найти меня втроем в ночном лесу, особенно на территории, где еще остались Твари — та еще задача. К тому же, Тульский был изранен не меньше моего, и ему тоже требовалась помощь.
Раны болели и кровоточили, превращая каждое движение в пытку. Каждый вдох отдавался острой, пронзительной болью в груди, где клинок Тульского глубоко рассек кожу. Левая рука висела плетью — мышцы плеча были превращены в кровавое месиво, и я не мог поднять ее выше пояса. Даже попытка пошевелить пальцами вызывала жгучую боль, словно по венам текла расплавленная лава.
На ноге зияла глубокая рана, из которой сочилась кровь, оставляя алый след на траве и опавшей листве. Каждый шаг превращался в испытание — нога подворачивалась, грозя подкоситься в самый неподходящий момент.
На спине, на боку, на предплечьях кровили десятки более мелких порезов, каждый из которых жег огнем, пульсировал в такт сердцебиению. Кровь стекала по телу теплыми ручейками, пропитывала одежду, делая ее липкой и тяжелой. Я весь был в крови — своей и чужой, превратившись в подобие ходячего мертвеца из детских страшилок.
До ближайшей Крепости апостольников оставалось несколько километров, и я сомневался, что дойду до них живым. Сомневался, что смогу пройти хотя бы половину этого расстояния. Тело отказывалось подчиняться, ноги подкашивались, перед глазами плыли темные пятна, расползаясь по краям зрения как чернильные кляксы.
Только сила воли заставляла меня двигаться вперед, шаг за шагом, метр за метром. Только мысль о том, что остановка означает смерть, гнала меня вперед, не давала упасть и больше не подняться.
Впереди послышался плеск воды — тихий, почти неслышный в ночной тишине. Я вышел к ручью — узкому, извилистому, с прозрачной водой, которая поблескивала в лунном свете серебром, пробивавшимся сквозь прорехи в облаках.
Я упал у самой кромки воды — ноги подкосились, и я рухнул вперед, едва успев выставить руки. Боль от удара коленями о камни показалась мне пустяком по сравнению с тем, что я уже испытывал. Острые края камней впились в кожу, но я даже не поморщился. Я жадно припал губами к воде.
Она была ледяной, обжигающе холодной, от нее ломило зубы и резало горло. Но организму была нужна жидкость, чтобы компенсировать кровопотерю, чтобы продолжать функционировать, чтобы дать мне шанс дожить до рассвета.
Я пил долго и жадно, не обращая внимания на боль, пока желудок не заполнился до предела и не начало подташнивать. Тело металось между двумя потребностями — пить, чтобы выжить, и остановиться, чтобы не выблевать все обратно.
Сил встать не было. Ноги превратились в ватные колоды, руки дрожали мелкой дрожью. Я с трудом дополз до толстого поваленного ствола и сел, прислонившись спиной к грубой, покрытой влажным мхом коре. Каждое движение отдавалось болью, но я заставил себя действовать, зная, что промедление смерти подобно.
Разорвал рубаху, помогая себе зубами — ткань была прочной, пропитанной кровью и потом, и поддавалась с трудом. Порвал ее на полосы и перетянул три самые глубокие раны: на ноге, где кровь текла особенно обильно; на предплечье, где мышцы были разорваны почти до кости; и на груди. Импровизированные бинты быстро пропитались кровью, но хоть как-то замедлили кровотечение.
Шесть рун на запястье тускло мерцали в темноте, пульсируя в такт сердцебиению, выкачивая последние силы из истощенного тела и направляя их на заживление ран. Это было похоже на попытку вычерпать океан чайной ложкой — руны работали, но урон был слишком серьезным, слишком обширным.
Вставать не хотелось. Наступила апатия после боя — тяжелая, давящая и всепоглощающая. Боя, который я провел не лучшим образом. Тульский остался жив. Живой, хоть и раненый, хоть и истекающий кровью, но все еще дышащий, все еще представляющий угрозу. Боевая ничья в чистом виде, если не считать того факта, что я потерял все.
Больше всего я корил себя за то, что не убедил друзей покинуть Крепость. Я бы смог, если постарался. Наверное, смог. Если бы нашел правильные слова, правильные аргументы, если бы был настойчивее, убедительнее, если бы не надеялся, что у нас еще есть время…
Я думал, что время еще есть, надеялся, что Тульский не нападет на нас до срока, им же озвученного. У него все же были понятия о чести — только что он не потребовал Долга Крови, хотя мог бы. Видимо, был уверен, что победа будет за ним. И почти оказался прав.
Образы Свята и Юрия стояли перед глазами с болезненной отчетливостью. Пустота в том месте, где раньше пульсировали две яркие искры их присутствия, была оглушающей. Это было похоже на внезапную глухоту
