училища этого типа, оно готовило офицеров для войсковых частей из нижних чинов всех сословий «при удостоении их к тому ближайшим начальством». Курс в училище продолжался два года, выпускники направлялись в свои полки подпрапорщиками, эстандарт-юнкерами, подхорунжими. Одни, согласно успехам в науках, получали офицерское звание в год выпуска после лагерных сборов, другие — через год. Выпускников первого разряда было незначительное число. Воспитанники юнкерского училища в массе своей знаниями не блистали, строгой морали не придерживались и интеллектом не отличались. От них и требовали иного — навыков дисциплинированной, аккуратной службы и верноподданности.
Учебная программа в училище не была слишком обременительной. Она включала общеобразовательные предметы: русский язык, математику, физику, географию, историю, закон божий; и предметы специальные: тактику, воинский устав, военную топографию и топографическое черчение, фортификацию, сведения об оружии, военную администрацию, сведения из военно-уголовных законов. Подбор преподавателей был здесь довольно пестрый. Русскую историю читал воспитатель Александровского императорского лицея Ф. К. Неслуховский, военную топографию — корпуса военных топографов полковник Я. Я. Шварц, тактику — Генерального штаба подполковник В. М. Воронов, а географию — лейб-гвардии 2-й артиллерийской бригады поручик Михаил Ефимович Грум-Гржимайло, человек незаурядный, оказавший на Арсеньева, может быть, решающее влияние в юности.
В ту пору Михаилу Ефимовичу Грум-Гржимайло едва перевалило за тридцать. В 1886 году он окончил артиллерийскую академию, а в 1887 и в 1889 — 1890 годах сопровождал своего брата Григория Ефимовича в путешествиях на Памир и Тянь-Шань. Григорий Ефимович руководил экспедицией, собирал естественно-исторические коллекции, вел метеорологические наблюдения, а брату поручал топографическую съемку и охоту. Замечательных успехов они добились во второй экспедиции с чрезвычайно сложным маршрутом. Михаил Ефимович на этот раз совершал и самостоятельные вылазки — например, из Люкшинской впадины в горы Чольтаг. Результаты этой экспедиции превзошли все ожидания, и особенно ценной была съемка, проведенная на протяжении 7250 километров, из них 6000 километров по местностям еще никому не известным. Русское Географическое общество пристально следило за экспедицией и регулярно печатало «Вести об экспедиции братьев Грум-Гржимайло». Посещение Люкшинской впадины обратило к ним взоры видных географов мира. В 1891 году Географическое общество присудило Григорию Ефимовичу Грум-Гржимайло за эту экспедицию премию имени Н. М. Пржевальского, а Парижская академия в 1893 году — премию имени П. А. Чихачева.
Михаил Ефимович Грум-Гржимайло был достойным спутником и помощником своего брата, делил с ним все заботы экспедиции. Путешественник-практик, он самозабвенно любил географию и к тому же отличался красноречием. Для Арсеньева М. Е. Грум-Гржимайло оказался настоящим даром судьбы, наглядным живым примером для подражания. Он поощрял географические интересы Арсеньева и, кажется, определил их главное направление, давая читать Арсеньеву книги о Центральной Азии и Сибири и рассказывая ему о своих недавних походах.
Знакомство с М. Е. Грум-Гржимайло дорого еще и тем, что оно сразу и накрепко связало Арсеньева с традицией Пржевальского. «Лекции М. Е. Грум-Гржимайло и непосредственное личное общение с ним, — пишет Азадовский, — сыграли немалую роль в биографии В. К. Арсеньева и в окончательном выборе им своего жизненного пути. А М. Е. Грум-Гржимайло был уже в полном смысле слова учеником и последователем Пржевальского. О нем не раз упоминал он и в своих лекциях и, конечно, не раз называл его имя в беседе со своим молодым слушателем, в котором — пожалуй, первый — угадал будущего исследователя и путешественника». Это был воистину счастливый случай: встретить в ранней молодости человека, тоже молодого, но успевшего прославиться, успевшего сделать что-то, замеченное ученым миром, — встретить учителя, который поддерживает тебя, помогает преодолеть робость, подталкивает к заманчивой и призрачной пока цели.
Если до сих пор Арсеньев мог беспредметно, так сказать, «грезить путешествиями», то теперь он видел перед собой человека, как бы реализовавшего эти. неясные мечты на деле.
Нескладные школьные годы, низкое социальное происхождение закрыли перед Арсеньевым дорогу классического образования, ведущую в университет. Об этом он всегда вспоминал с болью, сожалея о недостаточности своего «образовательного ценза». Однако, не лишенный тщеславия, он не мог не почувствовать, что время уходит и жизненная цель — какая бы она ни была — после двадцати лет должна наконец конкретно определиться, и добиваться ее нужно будничным трудом изо дня в день. Рискуя упустить невосполнимое и оказаться неудачником, Арсеньев, что называется, взялся за ум и постепенно стал привыкать к армейскому быту.
Строгий порядок пехотного училища, при всех его крайностях, благотворно отразился на юноше. Попав в юнкерскую казарму, он стал подтянутым, аккуратным, исполнительным и прилежным — сказались, наверное, и черты характера, унаследованные от отца. Армейская дисциплина научила Арсеньева «держать себя в рамках», соблюдать субординацию, а ощущение внешней несвободы удесятерило в нем стремление к свободе внутренней, личной. Вольнолюбивая его натура как бы соглашалась на временный компромисс, и позже в нем противоречиво уживались непокорность и исполнительность, педантизм и воображение, упрямство офицера и интеллигентность естествоиспытателя.
Пока же он был всего лишь вольноопределяющимся юнкером и не ведал, что воинская лямка суждена ему надолго.
Что ж, и Лев Толстой, которого так почитали в арсеньевской семье, университетов тоже не кончал и на военную службу двадцати трех лет вступил «на правах вольноопределяющегося фейерверкером 4 класса»!
В юнкерском училище Арсеньев много и сосредоточенно читал. Поздними вечерами, как рассказывает с его слов Аристов, когда все училище погружалось в сон, он спускался в курительную комнату и подолгу, иногда и ночь напролет, просиживал там над книгами. Это было самое первое его знакомство с научной литературой, такое знакомство, при котором не всегда сразу удается проникнуть в глубины ученой премудрости, — Арсеньев признавался, что позже он штудировал научные труды обычно по два-три раза, — но это было начало серьезного чтения, продолжавшегося потом всю его жизнь, чтения не одного удовольствия ради, не только с целью приобрести знания, а чтения-творчества, чтения-единоборства, подчас изнурительного, чтения, ставшего важным плацдармом в борьбе за самого себя.
Арсеньев прокладывал неизвестный маршрут в море знаний на свой страх и риск. Стихийная юношеская любознательность постепенно рождала у него привычку к систематическим самостоятельным занятиям. Круг чтения у Арсеньева был разнообразен; заметное место в этом кругу занимали рекомендованные М. Е. Грум-Гржимайло географические сочинения об Азии и Восточной Сибири; и вместе с тем Арсеньева — по сути дела энтузиаста-самоучку — увлекали капитальные естественно-исторические работы, заложившие, как потом выяснилось, основы его мировоззрения.
Среди таких работ, прочитанных им в училище (или несколько позднее), нужно назвать «Историю цивилизации в Англии» Генри Бокля, знаменитую книгу, очень популярную в России. В 1861 году она печаталась на страницах «Отечественных записок», ею зачитывались
