Смайльса и внушений отца свои выводы и предпочел искать другое поле деятельности.
Причем и здесь сказалось домашнее воспитание: семья Клавдия Федоровича, уже в силу происхождения, настроена была демократически, патриотизм Арсеньевых был исконным, интерес к простонародной жизни возникал у них сам собой, а чувство долга и гражданской самостоятельности отец настойчиво прививал детям с ранних пор.
2
Арсеньев любил повторять, что этнографией заинтересовался в шестнадцать лет. Даже упоминал об этом в анкетах.
Именно этнографией. Именно в шестнадцать лет.
Случайная ли это дата?
Арсеньеву исполнилось шестнадцать в августе 1888 года.
Как известно, в октябре этого года в Караколе, на берегу озера Иссык-Куль, немного не дожив до пятидесяти, умер Пржевальский, а в апреле, на сорок втором году от роду, в Петербурге скончался Миклухо-Маклай, — каждый из них составил эпоху в русской этнографии.
Стоит ли искать связь между смертью этих великих путешественников и признанием Арсеньева?
Конечно, даты здесь лишь совпадают, но для Арсеньева такое совпадение, пожалуй, символично.
Пржевальского Арсеньев никогда не встречал, хотя мог бы слушать его публичные чтения в Петербурге. С книгой «Путешествие в Уссурийском крае» он тоже мог познакомиться рано. Слава Пржевальского была громкой, захватывающей. Академик К. С. Веселовский говорил в торжественном собрании Академии наук в декабре 1886 года: «Есть счастливые имена, которые довольно произнести, чтобы возбудить в слушателях представление о чем-то великом и общеизвестном. Таково имя Пржевальского. Я не думаю, чтобы на всем необъятном пространстве земли Русской нашелся хотя бы одни сколько-нибудь образованный человек, который бы не знал, что это за имя... Имя Пржевальского будет отныне синонимом бесстрашия и энергии в борьбе с природою и людьми и беззаветной преданности науке...»
Если Пржевальский — путешественник-энциклопедист, то Миклухо-Маклай — преимущественно этнограф. Однако более, чем этнограф. Недаром Лев Толстой писал ему в 1886 году: «Не знаю, какой вклад в науку, ту, которой вы служите, составят ваши коллекции и открытия, но ваш опыт общения с дикими составит эпоху в той науке, которой я служу, — науке о том, как жить людям друг с другом. Напишите эту историю, и вы сослужите большую и хорошую службу человечеству. На вашем месте я бы описал подробно все свои похождения, отбросив все, кроме отношений с людьми...»
Эти два имени — Пржевальского и Миклухо-Маклая — нам еще придется вспомнить, потому что они служили Арсеньеву как бы исходными ориентирами и в будущем очень много для него значили.
Забегая вперед, нужно сказать, что по складу своей натуры, по тем принципам, которых Арсеньев придерживался в практике путешественника, он безусловно тяготел к Пржевальскому, чей жизненный пример всегда оставался для него образцом. Но было в Арсеньеве и такое, что делало его последователем Миклухо-Маклая: тот самый подчеркнутый интерес к «отношениям с людьми», о котором писал Лев Толстой.
Пройдет немало лет, прежде чем Арсеньев сформируется как профессиональный путешественник; еще очень нескоро напишет он свои книги, опираясь на собственный «опыт общения с дикими», однако в своих поисках он всегда будет оглядываться на этих двух, столь непохожих друг на друга великих людей, в каждом из которых ему всегда виделось нечто достойное подражания.
С этого момента, с шестнадцати лет, — так, во всяком случае, ему потом казалось, — Арсеньев, скорее чутьем, чем вполне сознательно, открывает область своих истинных духовных потребностей. И с этого же примерно времени в его судьбе начинают просматриваться две противоборствующие силы: власть природного дарования, поначалу такая призрачная, и власть мещанской, а потом армейской среды, поначалу такая бесспорная. С этих пор и до конца дней Арсеньев — в силу ли обстоятельств или чаще интуитивно — отклоняется от привычных, проверенных путей и, не выламываясь тем не менее из своей среды, стремится утвердить свою «отдельность», свое право на призвание.
В детстве он отличался любознательностью, а в школе выделял те предметы, к которым чувствовал особую склонность: естествознание и географию. Как у всякого талантливого человека, у него рано обнаружилась тяга к самостоятельному взгляду на вещи, и, не насилуя себя, он постепенно сам определял направление своей далеко еще не ясной ему жизненной дороги.
Один из младших братьев Арсеньева, Клавдий, которого очень любили в семье, не посещал регулярно классы из-за длительной болезни, и его обучали дома репетиторы. Когда старший брат Анатолий отправился в свои плавания, Владимир и Клавдий заняли отдельную комнату, развесили на стенах географические карты и уставили полки естественно-историческими книгами, среди которых можно было найти и описание кругосветного путешествия Чарльза Дарвина на корабле «Бигль», и «Картины природы» Александра Гумбольдта, и сочинения Элизе Реклю, и гончаровский «Фрегат «Палладу»... Чтение этих книг было на первом плане; но Владимиру приходилось заниматься дома и математикой, и историей, и словесностью. Когда настала пора, студент института гражданских инженеров Астафьев и студент-юрист Усов приготовили его к экзаменам экстерном за курс среднего учебного заведения.
Арсеньев писал в автобиографии: «Учился в Петербурге. Держал установленное испытание при 1-м кадетском корпусе на право по образованию 1-го разряда».
В ближайшие годы ему предстояло отбывать воинскую повинность. Это обстоятельство, как пишет Аристов, опираясь на арсеньевские воспоминания, «диссонансом ворвалось» в его жизнь, которая «шла так ясно и равномерно среди книг и журналов, в обществе таких же молодых людей, каким был он сам». Клавдий Федорович решил отдать сына в полк своекоштным вольноопределяющимся: через год Владимир имел право перевестись в юнкерское пехотное училище, а окончив училище, пользуясь преимуществами своекоштных юнкеров, получал возможность выйти в запас, после чего мог свободно продолжить самообразование и найти себе занятие по душе.
В послужном списке штабс-капитана Арсеньева сказано: «В службу вступил на правах вольноопределяющегося 1 разряда рядового звания в 145 пехотный Новочеркасский Его Величества ныне императора Александра III-го полк — 22 ноября 1891 года».
К этому моменту Арсеньеву исполнилось девятнадцать.
Дальше в послужном списке значится: «Произведен в младшие унтер-офицеры — 1 октября 1892. Командирован в Петербургское пехотное юнкерское училище для прохождения курса наук — 1 сентября 1893.
Прибыл в Петербургское пехотное юнкерское училище и зачислен в младший класс с переименованием в юнкера — 1 сентября 1893».
Так, пожалуй неожиданно, Арсеньев стал военным — по необходимости. Спустя тридцать с лишним лет он обмолвится в частном письме, что был офицером «по недоразумению». Однако без воинской службы не только нельзя себе представить дальнейшую жизнь Арсеньева — нельзя объяснить и многие его привычки, житейский уклад и понять само развитие его характера.
Пехотное юнкерское училище располагалось на Большой Гребецкой улице Петербургской стороны. Как и прочие
