что аж от приемной слышно, — хмыкнула Маруся и сказала: — Ладно, пошли, что ли? А то они могут и раньше начать. Знаю я уже этого Лысоткина.
— Это потому, что Караяннис начал процедуру проверки его статьи в скопусовском журнале, — задумчиво пробормотал я. — Вот он и бесится.
— Да, после того как ты его на конференции прилюдно опустил, конечно, он в ярости, — хмыкнул Борька и скомандовал: — Ты первичные материалы взял?
— Взял. — Я продемонстрировал увесистый рюкзак, забитый макулатурой и ноутбуком.
— Ну, тогда по коням! — велел Борька. — Вы с Марусей идите в аудиторию двадцать семь, а я через пару минут буду.
— А ты куда? — удивилась Маруся.
— Петрова-Чхве позову. А то он и не знает, что время перенесли, — усмехнулся Борька. — Будем брать нахрапом.
Когда мы с Марусей подошли к нужному кабинету, там уже толпилось довольно много народу. К моему удивлению, я увидел и Галину Александровну, библиотекаршу при НИИ.
Лысоткин ожег меня ненавидящим взглядом и отвернулся, не ответив на мое «здрасьте». Михайленко сухо кивнул — все-таки у него весу было поменьше, и на всякий случай вежливость он не игнорировал.
Когда все расселись по местам вокруг полуовального стола, мне места не нашлось — пришлось примоститься на жестком стульчике у окна. Комиссию возглавлял директор НИИ Ярмоленков Анатолий Олегович, сухощавый моложавый мужчина лет пятидесяти.
Александр Кабанович, кстати, тоже был. Он раздобрел с тех пор, как я его видел, и смотрел на меня довольно пренебрежительно. Впрочем я, считав системную информацию, и вовсе бросил на него презрительный взгляд.
Александр Филиппович Кабанович, 47 лет
Прозвище: Шура, Кабан.
5-й уровень социальной значимости.
Для человека его возраста, считающего себя ученым, уровень социальной значимости просто позорный. К примеру, у Ивана Чиминовича Петрова-Чхве был 19-й!
— Открываем заседание, — скороговоркой пробубнил Ярмоленков, у которого явно было мало времени и не имелось никакого желания заниматься этими разборками. — Рассматриваем вопрос о преемственности научной базы покойного академика Епиходова между Кабановичем Александром и Епиходовым Сергеем.
Первым слово дали Кабановичу.
— Я много лет проработал под руководством академика Епиходова, — пафосно начал он хорошо поставленным голосом. — Сергей Николаевич видел меня своим преемником. Но так как я находился в провинции, то даже и предположить не мог, что появится аферист, который присвоит…
— Да что это такое⁈ — громко возмутился Борька со своего места, прерывая Кабановича. — Молодой человек, не забывайтесь. Сергей Епиходов — мой аспирант, а не аферист. А ваша роль в работах академика еще не доказана. Давайте не переходить границы! Рассказывайте по существу! Разбираться мы сами будем!
— Да, давайте ближе к теме, — согласился директор.
— Так я же по теме, — улыбнулся широкой есенинской улыбкой Кабанович. — Сергей Николаевич считал, что я являюсь — не побоюсь этого слова — наиболее подготовленным и идеологически близким продолжателем его школы. Лет пять назад, на закрытом семинаре в его подмосковном доме, академик в присутствии коллег прямо заявил: «Шура, в тебе я вижу того, кто понесет нашу методологию дальше». Я тогда ответил со всей естественной для молодого ученого скромностью, что недостоин такого доверия. На что Сергей Николаевич по-отечески рассмеялся и положил мне руку на плечо.
Тут я еле сдержался, чтобы не хмыкнуть вслух. Шура врал как дышал.
— Сергей Николаевич делился со мной самым сокровенным, — страдальчески продолжил Кабанович. — Рукописи, неопубликованные протоколы, формулировки концепции, которых еще не было ни в одной статье. Мы провели в его рабочем кабинете не одну сотню часов над тем, что впоследствии легло в основу его поздних работ. Целый ряд положений, который теперь принято считать его авторским вкладом, был, не побоюсь сказать прямо, выкристаллизован при моем непосредственном участии.
Маруся напряглась — я заметил, как у нее побелели костяшки на сжатых под столом руках. Я легонько постучал ее носком ботинка по щиколотке — мол, не сейчас.
— Сам Сергей Николаевич, глядя на меня своими пронзительными, все понимающими глазами, не раз говорил, — Кабанович сделал паузу, чтобы комиссия успела восхититься его словами, — «Шура, ты мне как сын». А в последний наш разговор, незадолго до его трагической, безвременной кончины, он крепко сжал мне руку и произнес: «Только на тебя надеюсь, Шура».
Я мысленно прикинул, кому я в той прошлой жизни в последний раз крепко сжимал руку перед безвременной кончиной, но ничего такого не вспомнилось.
— Я считаю себя обязанным во имя памяти моего научного отца, — Кабанович приложил ладонь к груди, — защитить его наследие от случайных, простите за прямоту, людей. Тем более таких, как этот, — он качнул головой на меня, — человек, позорящий науку на центральном телевидении! Что касается академика, все эти годы я хранил его рукописи, систематизировал наработки, доводил их до готовности к публикации. И сегодня готов представить комиссии все материалы, подтверждающие мою преемственность с величайшим ученым современности, академиком Епиходовым Сергеем Николаевичем…
Он долго и нудно перечислял еще какие-то воспоминания, и почти ничего из всего этого не было. Он просто брал один мелкий факт вроде того закрытого семинара и накручивал поверх него то, что ему требовалось.
Теперь оставалось лишь доказать это.
— Это все, конечно, очень трогательно, но какие у вас есть доказательства? — подал голос со своего места Петров-Чхве. — Ну, кроме личных воспоминаний и эмоций?
Он таки не удержался от ехидства. Несколько человек хихикнули. Остальные, в основном группа поддержки Лысоткина — Михайленко, зароптали.
— Тише, тише, товарищи, — совершенно по-советски постучал карандашом по столу директор Ярмоленков и повернулся к Кабановичу. — У вас есть документы? Или только воспоминания?
— Конечно! — укоризненно сказал Кабанович и вытащил несколько потрепанных листов формата А4.
— Но это же просто распечатка с компьютера! — возмущенно сказал Борька.
— Ну да, нынче все работают на компьютерах, — парировал Кабанович.
— Но эти листы ничего не доказывают! Я могу вам распечатать что угодно, хоть доклад Нобелевского лауреата, и это вообще ничего не значит.
— У меня есть скрины переписки! — заявил Кабанович и действительно предоставил комиссии мое распечатанное электронное письмо, на которое он тогда даже не ответил.
— А почему ответ через два года? — спросил замдиректора по фамилии Тер-Закарян.
Я вспомнил: это про него Борька говорил, что включает его в соавторы статей, — и невольно восхитился тем, какой Терновский пройдоха. Теперь
