Терновский, наоборот, побледнел, и они стояли и смотрели друг на друга ненавидящими взглядами.
— Вы не имеете никакого морального и юридического права так обзывать моего аспиранта! Я ваших аспирантов не оскорбляю! — проревел Борька.
— Так мои аспиранты так себя не ведут! Они понимают, что такое наука, и свое место знают! — взвизгнул Лысоткин.
— Потому что ваши аспиранты даже рядом с моим не стояли! — аж раздулся от лютой ненависти Терновский. — У меня Епиходов — настоящий самородок, и вы все этому завидуете! И завидуете тому, что наша научная школа, которую основал еще сам академик Епиходов, всегда лидировала и даже сейчас продолжает лидировать в институте!
— Я попрошу! — тут же подскочил Петров-Чхве. — Что значит «ваша школа лидирует»? Я считаю, что на сегодняшний день лидирует именно моя школа! Научная школа Петрова-Чхве!
Мгновенно поднялся дикий гвалт, так что в орущих и спорящих мужчинах уже сложно было распознать заслуженных ученых. Все остальные профессора тоже возмутились и принялись яростно доказывать, что в институте лидируют именно их школы, а не какие-то другие. Ор стоял, как в магазине на распродаже в черную пятницу.
— Подождите! — опять взвился директор, пытаясь перекричать остальных. — Коллеги! Вы отклонились от существа рассматриваемой проблемы. Давайте все успокоимся и мирно, в рабочем порядке все эти вопросы рассмотрим.
Шум чуть стих, но все продолжали бросать друг на друга свирепые взгляды разной степени укора и негодования.
— Но я не согласен с тем, что мои претензии отклонили! — взвился Кабанович.
— Если не согласен, — выкрикнула с места Маруся, от ярости забывшись и переходя на ты, — то иди и подавай в суд! А мы уж тебя там быстро раскатаем! И что ты за так называемый ученик моего отца, если сейчас чернишь его честное имя?
Кабанович не нашелся, что на это ответить, и мгновенно сдулся. А я невольно залюбовался Маруськой: какая она красавица в боевом азарте — грозная, личико раскраснелось, глазки мечут молнии, — просто прелесть, а не ребенок. Она, помнится, уже в детском саду такая была, никому спуску не давала.
Когда директор с большим трудом все-таки закруглил совещание — ему пора было уходить, — все, ворча и неодобрительно препираясь, потянулись к выходу. Я немного отстал и придержал дочь за рукав.
— Маруся, — тихо сказал я. — Слушай, ну что ты так переживаешь? Не расстраивайся. Все будет нормально.
— Сережа, — так же тихо сказала она. — Борька… Ой, ну, в смысле, Борис Альбертович, он тебя всегда будет защищать. И я тоже. Так что не беспокойся, ты не один.
— Спасибо, — сказал я. — И знаешь… Нам бы поговорить.
— Прости, Сережа, но я сейчас не могу. Ты видишь, какой Борька? Ой, Борис Альбертович… Я его должна хоть немного успокоить, иначе он сейчас наворотит таких дел. Хоть бы они с этим Лысоткиным не подрались. Извини, я побежала.
И она устремилась вперед. Я приотстал, потому что сам видел, в каком состоянии Терновский и как близко он все это принял к сердцу. Причем даже не то, что Кабанович выступил против меня или у меня какие-то ляпы в исследованиях нашлись. Нет, он так психанул из-за откровенного наезда Лысоткина. И у них там пошла уже своя глобальная война, в которой мне места сейчас не было. И Маруся правильно сделала, что побежала его успокаивать. Потому что Борька в таком состоянии легко мог наломать дров. А этого совершенно не надо.
Поэтому я отстал и неторопливо шел по коридору. И, конечно же, чуть не наткнулся на поджидающего меня Петрова-Чхве.
— Ну что, Сергей, — лукаво посмотрел он на меня и сокрушенно покачал головой, — вы так хорошо умеете попадать из одной нелепой ситуации в другую, что я порой даже думаю: уж не испорчена ли у вас карма, раз вы сейчас так все тяжело отрабатываете?
Я пожал плечами:
— Может, в какой-то другой жизни я где-то и нагрешил, сделал что-то нехорошее и вот теперь расплачиваюсь.
— Кстати, я ведь могу подсказать, как выйти из вот этих кармических задолженностей, — хмыкнул Петров-Чхве. — Для этого предлагаю вам присоединиться к моей исследовательской группе. Мы как раз планируем поехать в Непал, уже и деньги за грант получили, и если вы присоединитесь к нам, то, кроме участия в очень интересных научных исследованиях, можно будет у самого Далай-ламы попросить благословения. А также обойти ступу Боднатх и тридцать три раза сказать «Ом мани падме хум», это очень хорошо может подействовать на вашу карму.
Я понимал, о чем он. Если уж веришь в карму, можно поверить и в такое. Самая известная и важная мантра в буддизме, призывающая благословение Авалокитешвары, бодхисаттвы сострадания. Она символизирует сострадание и мудрость, помогая преобразовать нечистые тело, речь и ум в просветленные.
— Спасибо за подсказку, — улыбнулся я. — Кстати, я сейчас проживаю и работаю в Морках, это в Марий Эл. И представляете, там у нас есть точно такая же буддистская ступа. Ну, может, чуть-чуть поменьше, чем в Катманду. Поэтому, как вернусь домой, первым делом обойду ее — тридцать три раза, как вы сказали, — и скажу: «Ом мани падме хум».
— Даже так? — удивился Петров-Чхве.
Он задумался, пожевал губами, а потом, словно приняв какое-то решение, пристально посмотрел на меня и сказал:
— А вы не будете против, молодой человек, если я как-нибудь напрошусь к вам в гости? Уж очень меня интересует эта ступа. Ну и о вашем санатории я краем уха слышал, у вас там что-то интересное постоянно происходит. Так вот, мне было бы интересно на это все посмотреть лично.
Отказывать ему мне было нерезонно, да и некрасиво, поэтому пришлось кивнуть и выдавить из себя улыбку:
— Да, конечно, приезжайте, всегда будем рады. Единственное, что я прошу: позвоните немножко заранее. Просто у нас сейчас там идет ремонт, только-только все началось, еще даже не все документы на санаторий сделаны. Но если вы надумаете где-то ближе к весне, то, думаю, санаторий уже начнет работать. Так что вы сможете и полечиться, нашей целебной водички попить, и к буддистской ступе сходить. Ну и, конечно же, посмотреть, какие у нас там исследования проходят. А может, и сами со своими аспирантами захотите что-то внедрить на базе нашего санатория, — дипломатично ответил я.
Петров-Чхве просиял и с достоинством кивнул:
— Да, конечно, я обязательно
