честное слово? Растерялся, словно малый котенок. Все же просто, как кипяченое молоко.
Кот Васька лихорадочно зашептал:
Великан или малыш!
Ты стоишь или висишь,
Ты молчишь или скрипишь,
Превращайся сразу в мышь!
Произнося эти слова, кот Васька в глубине души еще все-таки не был до конца уверен, что волшебство его послушается. Поэтому он так и остался стоять на задних лапах, взъерошенный, растерянный, потрясенный, прямо перед Васей Вертушинкиным в тот момент, когда дверь бесшумно исчезла, словно провалилась куда-то. А вместо нее по полу суетливо забегал юркий серый мышонок с умопомрачительным тонким хвостом.
Мышонок, как-то по-деревянному стуча лапками, благополучно исчез под шкафом, а Вася Вертушинкин, стоявший прислонившись к двери, от неожиданности пошатнулся и чуть было не упал на кота Ваську.
Глава 6
Чудесное настроение Владимира Владимировича.
И главное:
Мы знакомимся с новыми обитателями зоопарка
Директор зоопарка сидел у себя в кабинете и с детским удовольствием посматривал на новый стол и новые белые телефоны.
Он и сам чувствовал себя каким-то новеньким и помолодевшим. Еще бы! Сколько волнений, томительного ожидания, и вот наконец завтра…
Телефоны заливались соловьиными трелями, почти не умолкая.
Звонили из детских садов, школ и даже с меховой фабрики. Не будем скрывать, последний звонок почему-то произвел на Владимира Владимировича самое неприятное впечатление. Он, конечно, отлично понимал, что работники меховой фабрики придут совершенно бескорыстно смотреть его зверей. И все же, что за спешка? Могли бы и повременить.
Владимир Владимирович то и дело снимал телефонную трубку и счастливым, взволнованным голосом говорил:
— Завтра. Завтра. В крайнем случае послезавтра.
Владимир Владимирович облокотился о стол и подпер щеку ладонью. И собственный локоть, и щека, и ладонь — все казалось ему каким-то новеньким.
Но все-таки, все-таки что-то с самого утра мучило, томило Владимира Владимировича, изнутри подтачивая долгожданную радость.
— Ах да, — наконец догадался директор зоопарка. — Кажется, меня огорчил мой друг Алеша, то есть, вернее, я огорчил его, когда он вчера вечером позвонил мне. Возможно, я был с ним чересчур резок, прямолинеен. Радость слишком захлестнула меня. Признаться, я был несколько бестактен. Но ведь как ни суди, я прав. Сказать по совести: ну что он выбрал себе за профессию? И наш друг милиционер Толик такого же мнения. Помню, когда мы учились в школе, Алешка был первым учеником в классе по физике и математике. Как он блистал на олимпиадах! Он мог стать зоологом, биологом, физиологом. А выбрал себе что-то совершенно непонятное, нечто такое, чему, собственно, даже и не подберешь названия. В наш век покорения космоса — и вдруг какие-то гадания, превращения, заклинания… Утверждает, что без сказок человечество не могло бы существовать. Абсурд! Нелепость! Нет, конечно, я был прав, но вместе с тем я был не вправе его огорчать…
На столе, словно подпрыгнув, весело зазвонил новенький телефон.
— Завтра, завтра. В крайнем случае послезавтра, — уже по привычке сказал Владимир Владимирович.
— Ну ты даешь, Володька! — громко рассмеялся кто-то на другом конце провода. — Даже не спрашиваешь, кто тебе звонит.
Но Владимир Владимирович уже догадался, с кем он разговаривает. Невозможно было не узнать этот бодрый голос, этот жизнерадостный смех. Да, это был его друг, милиционер Анатолий Иванович.
— Толик, милый, как ты кстати, — взмолился директор зоопарка. — Ты, конечно, скажешь, что я сумасшедший. Но я тебя очень прошу, пойдем еще раз сходим, посмотрим, все ли там у меня благополучно. Безусловно, я могу сходить и один, но твой опытный взгляд…
— Да что ты, Володька! — снова рассмеялся Анатолий Иванович. — Ну что ты, честное слово! На вверенной мне территории зоопарка все в порядке, иначе и быть не может. Флажки развешаны, дорожки подметены, звери на месте.
— Я тебя как друга… — жалобно попросил директор зоопарка. — Понимаешь, когда чего-нибудь так долго ждешь, с таким нетерпением, что только не лезет в голову… Все боюсь, и главное, сам не знаю чего. Вдруг что-нибудь случится, даже не знаю что… Лучше давай лишний раз…
Между тем в клетках зоопарка тоже царило волнение и нетерпеливое ожидание.
Звери ни минуты не могли усидеть спокойно и все, как один, жаловались, что время тянется удивительно медленно.
Больше всех волновался слон Галилей.
Вы, наверно, спросите, почему его так звали?
Не правда ли, не совсем обычное имя для слона? Слон — и вдруг Галилей.
Но все дело в том, что, еще будучи слоненком, обыкновенным лопоухим слоненком, он первым среди слонов твердо и уверенно заявил: «Да! Земля круглая, да к тому же еще и вертится».
Собственно, поэтому его мама-слониха, у которой было простое деревенское имя Толстушка, и назвала его Галилеем.
Слон Галилей был восторженный добряк. Он постоянно всем восхищался, всему радовался и вообще смотрел на жизнь светло и доверчиво.
— Неужели я завтра увижу милых посетителей зоопарка и милые посетители увидят меня? — с волнением повторял слон Галилей, и не будем скрывать, он твердил это не переставая с самого раннего утра, как только проснулся.
— Как мне действуют на нервы эти восторженные слоны! — проворчал сквозь зубы мрачный крокодил, по самые глаза лежавший в воде.
— …в покое! — властно и коротко сказал лев.
Это значило: «Оставь его в покое». Лев полагал, что ему, царю зверей, вовсе нет необходимости говорить целыми фразами, достаточно сказать последнее слово. И все звери должны, просто обязаны понять, что он имел в виду.
— Неужели завтра я увижу милых детей, а милые дети увидят меня? — продолжал взволнованно лепетать слон.
Крокодил раздраженно проскрежетал под водой зубами.
— …и то же без конца, — внушительно прорычал лев.
Это значило: «Мы уже слышали сегодня это много раз. Все это достаточно однообразно, и незачем повторять одно и то же без конца».
В это время в конце аллеи показались директор зоопарка и милиционер Анатолий Иванович.
Владимир Владимирович придирчиво оглядывался по сторонам, в который раз трогал пальцем скамейки, проверяя, просохла ли на них краска.
Он долго смотрел на крокодила.
Крокодил под водой казался зыбким и словно сложенным из отдельных зеленых кусочков.
Крокодил в ответ тоже мрачно и пристально уставился ему в глаза,
