неба, и его видели за много ри отсюда. Затем Нами повернула и решила идти по великой Уйми, грабя богатые поселения на ее берегу.
Новость о пиратском набеге достигла Ситая через несколько дней. Император Кэнсин собрал флот и выступил вниз по Уйми. Они встретились с пиратами в широком устье. Воды были спокойны, но тучи над ними наливались свинцом, предвещая бурю, словно само Небо готовилось стать свидетелем великой битвы.
Сражение было жестоким. Корабли сшибались бортами, воины рубились на палубах, река окрасилась в багровый цвет. Пираты, ведомые Нами, сражались отчаянно, ибо знали, что пощады не будет. Они стреляли в имперские корабли огненными стрелами, более того, они поджигали захваченные рыбацкие лодки и пускали их в сторону противника. Большие имперские корабли, столкнувшись с таким лодками, сами загорались, словно факелы. Воины в горящих доспехах бросались в воду, пытаясь спастись, но тяжесть брони утягивала их на дно. Крики умирающих смешивались с рёвом пламени и треском ломающихся мачт.
Кэнсин, стоя на носу флагманского корабля, смотрел на происходящее и понимал, что так битву не выиграть. Он велел лучшим гребцам направить корабль прямо на флагман пиратов — галеру с бирюзово-красными парусами. Когда корабли столкнулись, Кэнсин первым перепрыгнул на борт вражеского судна и с мечом в руке бросился в самую гущу схватки.
Нами встретила его на палубе. Она стояла среди дыма и огня, с двумя кинжалами в руках, и ее глаза блестели в отсветах пожара. Когда она увидела Кэнсина, её сердце на мгновение дрогнуло. Он был красив: высок, статен, с лицом, подобным тигриному, как у его отца. Но в его глазах не было жестокости, только решимость.
Их бой был подобен танцу. Клинки сверкали, искры разлетались в разные стороны при столкновении. Она уклонялась от его ударов с грацией морской волны, он парировал её выпады с силой горного тигра. Они кружили по палубе, не замечая ни горящих кораблей, ни криков умирающих. Кэнсин был поражён её мастерством: ни один воин не мог сравниться с ним в бою, а уж тем более женщина. Нами, в свою очередь, впервые встретила противника, который не уступал ей ни в чём. В какой-то миг Кэнсин оступился на мокрой от крови палубе и, потеряв равновесие, рухнул в воду. Тяжёлые доспехи потащили его на дно. Нами, не раздумывая, прыгнула за ним. Она подхватила его и вытащила на берег.
Кэнсин лежал на мокром песке, кашляя водой. Нами склонилась над ним, и их глаза встретились. В этот миг они забыли о битве, о врагах, о долге. Они не произнесли ни слова, но тела говорили за них. Кэнсин притянул её к себе и поцеловал, а она ответила, срывая с него мокрые доспехи. Они предались любви прямо на берегу Уйми, под заревом горящих кораблей. Когда они закончили, битва тоже стихла. Пираты, потеряв предводительницу, дрогнули и побежали. А растерянные воины и полководцы империи пытались найти Наместника Неба, потому не преследовали врага. Какова была всеобщая радость, когда они нашли его живым на берегу реки!
Когда всё кончилось, Кэнсин сказал, что она должна отправиться с ним в Ситай в качестве пленницы. Нами отвечала, что отныне он ее пленник. Кэнсин смерил ее взглядом и рассмеялся. Он согласился с этим доводом, говоря, что она пленила его сердце. В конце концов, он предложил ей стать его наложницей. Это было тоже противно своенравной и гордой дикарке. Однако, подумав, она согласилась. Ведь таким образом без боя она имела возможность проникнуть в самое сердце империи. И тогда уже найти и покарать ту, что бросила ее в воду. К тому же ей и правда нравился Кэнсин, ни один мужчина на островах не мог с ним сравниться. Потому именно ему она без раздумий подарила первый вход в свои заветные врата.
Имперский флот вновь настиг пиратов, и в этот раз жестоко покарал варваров. Нами смотрела на смерть своих бывших товарищей без сожаления. Они сослужили свою службу, и более ей были не нужны. Она уже устремляла взгляд на запад, где в дымке виднелись стены Ситая.
Император Кэнсин, сияя от гордости и любви, ввёз Нами в столицу на золотой колеснице, будто она победительница. Он поселил её в самых роскошных покоях Красного дворца и одарил неслыханными милостями. Наложницы, которые прежде грезили стать императрицей, теперь кусали губы от зависти, ибо Кэнсин не находил себе места без своей дикарки. Он проводил с ней каждую ночь, забывая о государственных делах, о советах, о мудрых наставлениях матери. Поговаривали, что вскоре он объявит Нами своей законной супругой, ибо ни одна женщина не пленяла его сердца столь сильно.
Госпожа Манаи тогда удалилась от двора. Она жила в Обители Благоухающего Аромата, в горах Курарин. Однако, соблюдая все монашеские правила, не принимала пострига, чтобы иметь возможность в случае чего вернуться в Красный дворец. Она днями и ночами истово совершала обряды и молилась, чтобы если не заслужить прощение Неба, то хотя бы вернуть часть утраченной гармонии. Потому до нее только доходили слухи о новой наложнице сына, но она не придавала им значения. Когда же она узнала, что сын намерен сделать дикарку императрицей, госпожа спешно вернулась в столицу. Кэнсин торжественно встречал мать. Взяв за руки, он повел ее вглубь Красного дворца. Там он представил ей Нами.
Их взгляды их встретились, и сердце императрицы остановилось. Лазурный глаз, словно воды Уйми, и красный, подобный пламени Тенгуя! Она помнила эти глаза, перед ее взором тут же встала картинка, как она заносит шпильку над младенцем. Госпожа Манаи пошатнулась, прижав руку к груди. Она узнала свою дочь. Нами, увидев мать Кэнсина, тоже почувствовала ненависть, не понимая, откуда она взялась.
Госпожа Манаи едва выдержала весь церемониал. А вечером призвала Кэнсина к себе. Когда он вошел, она велела запереть двери и поставить снаружи стража. Император весьма удивился этим предосторожностям. Госпожа Манаи, плача, царапая себе лицо, поведала ей историю рождения дочери. Кэнсин побледнел, как полотно. Он не мог поверить своим ушам. Гнев, смешанный с отвращением, вспыхнул в его груди. Он сжал кулаки и закричал на мать, обвиняя её в том, что она допустила это, что она скрыла правду, что она чуть не убила его сестру. Он едва сдержался, чтобы не поднять руку на ту, что его родила.
Они не знали, что несмотря на предосторожности, этот разговор услышала Нами. В свое время ведьма Мидзуки обучила ее искусству слышать через жидкость. Стоило ей поднести ухо, например, к чаше с водой,
