как ее ушами становились все кубки, чаши с вином, купальни и даже лужицы мочи. Потому она слышала каждое слово, произнесенное в комнате, через чай, что был подан госпоже, чтобы она успокоилась перед столь серьезным разговором. И чем дальше Нами слушала, тем сильней в ней разгоралось пламя гнева. Она поняла, что ее таинственный враг — ее собственная мать.
Когда Кэнсин вышел, он нашёл Нами в её покоях и, стараясь говорить спокойно, но с трудом сдерживая содрогание, сообщил ей правду. Он сказал, что она — его сестра, и что Нами должна немедленно отправиться в отдалённый монастырь, дабы замолить грех невольного кровосмешения. Никто не должен узнать об этом, ибо позор падёт на всю династию.
Нами выслушала его с каменным лицом, а затем тихо предложила поступить наоборот: убить госпожу Манаи и жить дальше счастливо. Ведь некому будет выдать их тайну, если мать унесет ее к Девяти источникам.
Кэнсин, услышав это, отшатнулся. В его глазах вспыхнул гнев. Он закричал на наложницу, что она безумна, он никогда так не поступит. Он велел ей немедленно собираться в монастырь. В тот же миг в Нами словно проснулся сам змей Ше. Татуировка кинжала на ее руке загорелась огнем, стальное оружие само легло ей в ладонь. С криком она вонзила его в грудь Кэнсина. Император рухнул, не успев издать ни звука. Затем Нами, обезумев, бросилась по коридорам Красного дворца, убивая всех, кто попадался ей на пути: наложниц, служанок, стражников. Она искала госпожу Манаи, но императрица, предупреждённая криками, успела бежать и запереться в дальнем павильоне. Вскоре стража, подоспевшая на шум, окружила разъярённую пиратку.
Нами билась, как тигрица, но силы её иссякли, ибо даже дочь дракона и тенгуя не могла противостоять сотням вооружённых воинов. Её скрутили и заковали в тяжёлые колодки. Так она оказалась в темнице, глядя сквозь решётку на небо, где по-прежнему сияло солнце, но для неё оно уже никогда не взойдёт. Целыми днями она там бесслёзно плакала, проклиная госпожу Манаи. Ведь, по мнению Нами, именно мать была виновата в том, что она убила Кэнсина, которого искренне полюбила.
Тем временем императором стал второй сын госпожи Манаи, Эйсаку. Императрица требовала от сына немедленной казни Нами. Она была столь потрясена смертью Кэнсина, что все ее угрызения совести по отношению к дочери улетучились. Она горько корила себя, что тогда ей не хватило духу нанести удар серебряной шпилькой. Но Эйсаку проявил неожиданную твердость. Как вы помните, он родился от седьмого императора династии Тай, мудрейшего Сатору. И он унаследовал любовь отца к строжайшему следованию закону. И потому он велел посадить Нами в особо охраняемую тюрьму, что находилась под Белым дворцом, и провести тщательнейшее расследование, чтобы вынести приговор, полностью соразмерный ее вине. Как ни настаивала императрица, Эйсаку твердо стоял на своем. «Законы есть столпы, подпирающие небо», — цитировал он своего великого отца и отказывался выносить какое-либо решение до окончания расследования.
И тогда госпожа Манаи, чьё сердце разрывалось от горя и ярости, прибегла к хитрости. Она изучила древние свитки законов, составленные мудрейшим Сатору, и нашла в них лазейку. В одном из параграфов говорилось: «В случае особо тяжких преступлений, угрожающих самому основанию Небесного порядка, дозволяется применение пыток для извлечения истины, если суд признает, что без этого не обойтись». Манаи пришла к Эйсаку и сказала, что не просит казни до суда, но требует, чтобы Нами подвергли допросу с пристрастием, дабы она назвала всех своих сообщников на островах и в империи. Ибо, говорила она, такая опасная преступница не может скрывать свои тайны, а только пытка может сломить её волю.
Эйсаку, будучи человеком закона, не мог отказать в этом. На должность палача выбрали молодого дознавателя Хирото, чья жестокость и хладнокровие уже были известны в стенах Белого дворца. На следующий день Хирото спустился в подземелье под Белым дворцом. Он приказал писцам и стражникам ждать снаружи, сказав, что допрос будет долгим и жестоким, и негоже слабонервным смотреть на такое. Когда он вошёл в камеру, Нами висела на цепях, обнажённая, покрытая грязью и запёкшейся кровью, но два ее разноцветных глаза горели огнем ненависти.
Нами была закована в «пять цепей смерти». Это были тяжёлые оковы из чёрного железа, освящённого в храме Тэцуя. Как учит трактат «Великая война с духами и колдовством», подобные цепи лишают всякого его нечеловеческой силы. На ногах её были колодки, соединённые цепью длиной в полшага. На руках — браслеты с внутренними шипами, которые при любом резком движении впивались в запястья, не давая поднять руки выше пояса. На шее — железный обруч, прикованный к кольцу в стене, позволявший дотянуться лишь до середины камеры.
Стены камеры были испещрены защитными знаками, нанесёнными ещё при основании Белого дворца. Говорили, что эти знаки были начертаны самим основателем династии, императором Торао, когда он повелел построить крепость для усмирения мятежных духов. С тех пор ни один чародей или оборотень не мог колдовать в этих стенах. Нами чувствовала, как её сила, некогда бурлящая в жилах, теперь тлеет где-то глубоко внутри, подобно углям, присыпанным пеплом.
Хирото начал пытать её со всем усердием, на которое был способен. Он применял дыбу, калёное железо, воду, разрывающую лёгкие. Но Нами молчала. Она не издала ни стона, ни мольбы, лишь смотрела на него с ледяным спокойствием, и в этом спокойствии было больше ужаса, чем в криках. Хирото поймал себя на том, что любуется ее телом. Таким прекрасным даже в израненности, с кожей, на которой поблёскивали капли пота и крови. Он почувствовал, как в чреслах его вспыхнул жар. Хирото ушёл, не завершив дела, проклиная себя.
На второй день он вернулся злее и решительнее, словно желал наказать не только пленницу, но и собственную плоть. Пытки стали ещё изощрённее. Однако теперь Нами смотрела на него так, будто видела насквозь все его мелкие страхи, долги, унижения и тайную злобу на тех, кто стоял выше. В какой-то миг, когда боль достигла предела, она сама, насколько позволяли цепи, медленно раскрыла ноги, обнажая заветную пещеру. И сказала, что он еще не пытал ее там. Хирото не выдержал. Бросив пыточные инструменты, он набросился на неё, как изголодавшийся зверь, грубо вонзая свой напрягшийся корень в сокровенную глубину. Соитие было яростным, цепи звенели, кровь смешивалась с потом. Они лишь тяжело дышали, чтобы не привлечь подозрительными звуками стражей и писцов, что от скуки играли в «Пять стихий» за стеной. Когда всё кончилось, Хирото долго сидел на полу и
