нет боли, цепей и проклятой матери. Она умерла на тридцатом мужчине, тело её обмякло, и цепи звякнули, когда она повисла на них, как кукла, у которой перерезали нити.
Кадзу, увидев это, встал с трона и, не стесняясь, приблизился к мёртвому телу. Он провёл рукой по её лицу, по её губам, по закрытым глазам, и почувствовал, как в нём закипает новое желание. Он хотел бы взять её и мёртвую, но стражники уже сняли цепи и унесли тело в подвал, где его должны были обмыть и одеть для погребения.
Госпожа Манаи, узнав о смерти дочери, не вышла из покоев. Она велела похоронить Нами без почестей, но в отдельном склепе, подальше от императорской усыпальницы. Госпожа не хотела, чтобы имя её дочери было записано в летописи, не хотела, чтобы кто-то знал, что она была дочерью императрицы. Служанка вошла в подвал, где на каменном столе лежала Нами. Она принесла кувшин с водой, чистую ткань и белое одеяние для погребения. Девушка начала осторожно обмывать тело, смывая грязь, засохшее семя и кровь. Когда она закончила, Нами неожиданно открыла глаза и резким движением свернула служанке шею.
Как оказалось, она владела древним искусством, известным на восточных островах. Это была способность останавливать дыхание и сердцебиение на день, впадая в состояние, подобное смерти. Она подумывала сделать это ещё в тюрьме, но к ней стал приходить Хирото, и она решила поступить иначе. Сейчас же это был единственный для нее выход.
Нами, не медля ни мгновения, сняла с мёртвой служанки одежду. Она переодела служанку в свой саван, положила её на стол и накрыла тканью, а сама, опустив голову, вышла из подвала, стараясь не привлекать внимания. Выход из подвала оказался свободным. Там не было почти никого, лишь двое стражников у ворот, но они смотрели в другую сторону. Нами скользнула мимо них, как тень, и направилась к Красному дворцу.
Она знала, где находятся покои госпожи Манаи, помня об этом с тех времен, когда была наложницей Кэнсина. Она шла по коридорам, и никто не останавливал её, ибо все принимали её за служанку, спешащую по делам. Она вошла в покои императрицы, и стража у дверей не стала ничего спрашивать.
Нами закрыла за собой дверь. Госпожа Манаи сидела у окна, глядя на закатное небо. Она слегка повернулась и увидела перед собой девушку с лазурным и красным глазами. И они оба горели ненавистью. Первой заговорила Нами. Голос её был тих, но в нём звенела сталь. Она сказала, что мать должна была убить её, когда она была младенцем. Или не убивать, а оставить при себе. Она сказала, что все её страдания — это вина той, кто бросил её в реку.
Госпожа Манаи слушала, и слёзы катились по её щекам. Она отвечала, что не могла убить дитя. Что она пыталась спасти её, отправив по воде, доверив судьбе. Она говорила, что любила её, даже когда боялась, даже когда знала о пророчестве. Она говорила, что каждый день, каждый час молилась о прощении. Они стояли друг напротив друга, и слова падали, как камни, разбивая стены, которые они строили годами. И в какой-то миг они поняли, что обе виноваты. Виновата мать, которая не смогла защитить дочь. Виновата дочь, которая принесла смерть братьям. Виновата судьба, которая связала их одной цепью. И они простили друг друга.
Они обнялись, и их слёзы смешались. Они стояли так долго, в объятиях, которых никогда не было, и в этом мгновении не было ни ненависти, ни страха, ни боли. Только тишина и покой. Но покой был ложным. В душе Нами всё ещё теплилась та искра безумия, которую зажёг змей Ше. Она не могла простить её по-настоящему. Не могла забыть месяцы в цепях, смерть Кэнсина, унижение на помосте. Она хотела, чтобы мать заплатила. То же самое чувствовала и госпожа Манаи.
Нами отстранилась, и в тот же миг татуировка на её запястье загорелась алым пламенем. Кинжал сам собой скользнул ей в ладонь. Она вонзила его под ребро госпоже Манаи. Старая императрица вздрогнула, и собрав последние силы, выдернула из волос серебряную шпильку. Она вонзила ее в шею Нами, прямо в то место, где кровь идет потоком, подобно великой Уйми. Они упали одновременно. Манаи рухнула на колени, прижимая руку к ране, из которой хлестала кровь. Нами пошатнулась, схватилась за стену, но шпилька уже пробила её плоть, и жизнь вытекала из неё, как вода из разбитого кувшина. Они смотрели друг на друга, и в их глазах была печаль, общая на двоих.
Вот так погибли госпожа Манаи и её проклятая дочь Нами. Госпожа Манаи была величайшей из императриц за всю историю династии. Ни одна из женщин не сделала столько, сколько она, для Срединной империи. И те глупцы, что смеют ее хулить и приписывать ей вину в гибели старой империи, пусть свиньи сожрут их лживые языки, а крокодилы откусят их руки. Да, она совершила роковую ошибку, но кто из нас не ошибается? На фоне ее свершений эта ошибка меркнет подобно тени от чахлой сосны в жаркий полдень.
Императрицу похоронили в семейном мавзолее возле матери. Рядом высился мавзолей великого Шио. Говорят, даже их жемчужины лежат на дне Девятого источника вместе, а может, даже в процессе очищения слились в одну единственную. Но я в это не верю. Но об этом расскажу немного позже. В ночь после похорон на небе снова видели хвостатую звезду, как в день ее рождения, а из леса вышла траурная процессия, состоящая из лис. Похороны госпожи Манаи были весьма пышными, все обряды были совершены в должном порядке. Однако на них не было ее сына, императора Кадзу, что вызвало немало пересудов.
А все дело в том, что проклятие Нами оказалось не пустыми словами. Император Кадзу, начав ублажать себя, не мог остановиться. Его рука, сжимающая корень, двигалась сама собой, даже когда он сидел на советах, даже когда принимал послов. Он не мог ни спать, ни есть, ни говорить о делах, только двигать шелковый плащ своего воина вверх-вниз. Он уже потерял возможность изливаться, его мешочек с семенем давно опустел. Но тем не менее он, будто пьяница, пытался выдавить из меха последнюю каплю вина. Он забросил все государственные дела, не появлялся на аудиенциях и праздниках.
В конце концов, это надоело его советникам. Дела империи шли из рук вон плохо, а без императора и вовсе пошли вразнос. Снова отпала Цуруми, в
