но и сама столица нацистской Германии. Для строительства прочной обороны было привлечено большое количество военнопленных и мобилизовано местное немецкое население. Города Губен, Форст и Мускау, входящие в систему главной полосы обороны, были превращены в сильные узлы сопротивления. Все здания были приспособлены к обороне, все улицы перекопаны баррикадами толщиной до 2–3 м, а подступы к городам прикрывались 4–5 линиями траншей. Дороги, проходившие по лесам, были перекрыты завалами, местами перекопаны и заминированы. На всех дорогах было построено большое количество баррикад с выдвижными воротами для прикрытия проездной части. Вдоль дорог были оборудованы огневые позиции для артиллерии и «фаустников».
Берлинская наступательная операция. До Берлина осталось 165 км. Надпись на табличке: «Воин! Помни о том, что ты находишься на территории гитлеровской Германии!»
Для разгрома мощной берлинской группировки немцев советское командование сосредоточило 2,5 млн человек; 41,6 тыс. орудий и минометов; 6250 танков и самоходок; 7,5 тыс. боевых самолетов. Основная роль в операции отводилась 1-му Белорусскому фронту под командованием Г. К. Жукова.
Штрафные подразделения участвовали в ожесточенной битве за Берлин. Столица Третьего рейха была неприступный в непреступный (как уверял фашистский пропагандист Геббельс) укрепрайон, помимо возведенных баррикад повсеместно использовались подземные укрепления, на улицах висели трупы немецких солдат и офицеров с привязанными трафаретами – «Я – дезертир».
Для того, чтобы пробиться к Рейхсканцелярии и бункеру Гитлера, частям Красной армии пришлось прорывать глубоко эшелонированную фашистскую оборону, для чего использовались сформированные по приказу командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Г. К. Жукова «группы разрушения». Перед штурмом очередного городского квартала все здания, улицы и перекрестки подвергались интенсивной артиллерийской обработке, и только после этого в бой вступали штурмовые подразделения, среди которых были и бойцы штрафных подразделений. Так, по приказу командующего 3-й ударной армией генерала-полковника В. И. Кузнецова в передовые отряды штурмовых групп (численностью 8–10 человек) были включены штрафники и солдаты, освобожденные из немецкого плена. Им предстояло кровью искупить свою вину перед Родиной, выкуривая остатки отборных фашистских подразделений из укреплений и при этом часто сталкиваясь с минами и неразорвавшимися снарядами.
Штрафники на исходе войны
В воспоминаниях ветерана Василия Павловича Брюхова (опубликованных в книге Артема Драбкина «Я дрался на Т-34») описывается такой неприятный эпизод: «Был один случай в городе Крайово, в Румынии, где мы останавливались на три дня подремонтироваться и подтянуть тылы. У нас в батальоне был командиром танка лейтенант Иванов с Белогородчины. Взрослый мужик, лет тридцати двух – тридцати четырех, коммунист, с высшим образованием, бывший до войны председателем колхоза. В его деревне стояли румыны, и при отступлении они молодежь с собой угнали, а коммунистов и их семьи согнали в один сарай и сожгли. Потом соседи говорили, что они так кричали и плакали, когда солдаты обливали сарай горючим, а потом еще стреляли, добивая через доски. Вот так погибла семья Иванова – жена и двое детей. Наша бригада проходила неподалеку от его села, и он отпросился заехать. Там ему рассказали эту историю, отвели на пепелище. Когда он вернулся, его словно подменили. Он стал мстить. Воевал здорово, временами даже казалось, что он ищет смерти. В плен не брал никого, а когда в плен пытались сдаваться, косил не раздумывая. А тут… выпили и пошли с механиком искать молодку. Сентябрь был, хорошая погода, дело к вечеру. Зашли в дом. В комнате пожилой мужчина и молодка лет двадцати пяти сидят, пьют чай. У нее на руках полуторагодовалый ребенок. Ребенка лейтенант передал родителям, ей говорит: „Иди в комнату“, а механику: „Ты иди, трахни ее, потом я“. Тот пошел, а сам-то пацан, с 1926 года ни разу, наверное, с девкой связи не имел. Он начал с ней шебуршиться. Она, видя такое дело, в окно выскочила и побежала. А Иванов стук услышал, вскакивает: „Где она?“ А она уже бежит. „Ах ты, сукин сын, упустил“. Ну, он ей вдогонку дал очередь из автомата. Она упала. Они не обратили внимания и ушли. Если бы она бежала и надо было бы ее убить, наверняка бы не попал. А тут из очереди всего одна пуля и прямо в сердце. На следующий день приходят ее родители с местными властями к нам в бригаду. А еще через день органы их вычислили и взяли – СМЕРШ работал неплохо. Иванов сразу сознался, что стрелял, но он не понял, что убил. На третий день суд. На поляне выстроили всю бригаду, привезли бургомистра и мать с отцом. Механик плакал навзрыд. Иванов ему еще говорит: „Слушай, будь мужиком. Тебя все равно не расстреляют, нечего нюни распускать. Пошлют в штрафбат – искупишь кровью“. Когда ему дали последнее слово, тот-то все просил прощения. Так и получилось – дали двадцать пять лет с заменой штрафным батальоном. Лейтенант встал и говорит: „Граждане судьи Военного трибунала, я совершил преступление и прошу мне никакого снисхождения не делать“. Вот так просто и твердо. Сел и сидит, травинкой в зубах ковыряет.
Объявили приговор: „Расстрелять перед строем. Построить бригаду. Приговор привести в исполнение“. Строились минут пятнадцать-двадцать. Подвели осужденного к заранее отрытой могиле. Батальонный особист, подполковник, говорит нашему батальонному особисту, стоящему в строю бригады: „Товарищ Морозов, приговор привести в исполнение“. Тот не выходит. „Я Вам приказываю!“ Тот стоит, не выходит. Тогда подполковник подбегает к нему, хватает за руку, вырывает из строя и сквозь зубы матом: „Я тебе приказываю!!!“ Тот пошел. Подошел к осужденному. Лейтенант Иванов снял пилотку, поклонился и говорит: „Простите меня, братцы“. И все. Морозов ему говорит: „Встань на колени“. Он сказал это очень тихо, но всем слышно было – стояла жуткая тишина. Встал на колени, пилотку сложил за пояс. „Наклони голову“. И когда тот наклонил голову, особист выстрелил ему в затылок. Тело лейтенанта упало и бьется в конвульсиях. Так жутко было. Особист повернулся и пошел, из пистолета дымок идет, он идет, шатается, как пьяный. Полковник кричит: „Контрольный! Контрольный!“…
Закопали. „Разойдись!“ В течение пятнадцати минут никто не расходился. Мертвая тишина. Воевал он здорово, уважали его, знали, что румыны сожгли его семью. Мог ведь снисхождения просить, говорить, что случайно, нет… После этого никаких эксцессов с местным населением у нас в бригаде не было…»
О последних советских штрафниках уже неоднократно упоминавшийся полковник в отставке А. В. Пыльцын рассказывает следующее: «впервые за все время существования нашего штрафбата стала появляться у нас, хоть и редко, но новая категория штрафников: бывших офицеров, осужденных еще в первые годы войны и даже
