каких составляющих повседневной жизни нужно отказаться, чтобы сохранить хотя бы жалкое подобие равновесия… В момент наивысшего ужаса я уже поклялся себе, что готов пожертвовать чем угодно: благополучием, любовью, даже рукой или ногой, лишь бы выжить». Выжить любой ценой – это вовсе не означало для германского солдата (и даже офицера), что выжить можно, только победив в смертельном поединке этих проклятых русских. Карательный механизм Третьего рейха стал вновь набирать обороты, но при этом все больше внимания уделялось не только тылу, но и фронту…
Хваленая германская дисциплина… и взыскания
В книге Джерри Краута «„Окопная правда“ Вермахта» («Яуза-пресс», 2009 г.) описываются меры для поддержания дисциплины, принимавшиеся в конце 1941 г. в одной из дивизий, воевавших на Восточном фронте. Все эти шаги были направлены на то, чтобы страх перед русскими воинами беспокоил солдат меньше, чем последствия их трусости: «Ефрейтор Айгнер… был приговорен к смерти судом военного трибунала по обвинению в трусости, – гласил особый приказ. – Несмотря на то, что он видел, как его часть выступила к передовой, он вошел в дом, выпил бутылку шнапса… и, бросив пилотку и оружие, бежал в тыл, где и был задержан в неопрятном виде и нетрезвом состоянии. Каждый случай трусости будет сурово караться смертью. Приказ довести до сведения войск через командиров рот».
Спустя полтора года, перед сражением на Курской дуге, командир той же дивизии снова был вынужден озаботиться дисциплиной в частях и издал приказ, по которому «каждый офицер, унтер-офицер и рядовой… должен принимать все меры для предотвращения возникновения паники», для чего от офицеров и унтер-офицеров требовалось «беспощадно применять все имеющиеся в распоряжении средства против солдат, создающих панику и покидающих своих товарищей в опасности, а также, в случае необходимости, не воздерживаться от применения оружия».
Подобные приказы издавались многими командирами частей, за их исполнением следили, и как следствие этого – устраивались показательные казни осужденных, среди которых были не только паникеры и дезертиры, но и неудачные самострельщики, разоблаченные бдительными медицинскими комиссиями…
Но паникеров и дезертиров в вермахте не всегда расстреливали – особенно после 1943 г., когда лучшие части немецкой армии были «перемолоты» Красной армией под Москвой, в Сталинграде и на Курской дуге. Третьему рейху не хватало «пушечного мяса», и поэтому «недорасстрелянных» (на месте преступления, в условиях боевых действий, чинами СС и т. д.) могли отправить в штрафные части – «на убой», но уже с пользой для Великой Германии…
Среди всевозможных дисциплинарных проступков – высказанные в письмах пораженческие настроения, к примеру: «…снова артобстрел. Русские снова возьмут нас за задницу и засунут все гениальные планы нашего фюрера в то самое место. Положение нашей дивизии аховое, тут не до наступления. Еще одна русская атака, и те из нас, кто выживет, будут валить лес в суровой Сибири, под пристальными взглядами раскосых конвоиров и безжалостных северных медведей…»
Пожилой ефрейтор, автор другого послания, направленного жене в Гамбург, тоже не стеснялся в выражениях: «Из-за этого бесноватого австрияки мы дохнем в окопах под Москвой как мухи. Вокруг – холодно и страшно. Мы не успеваем хоронить товарищей. Мы все останемся в этой России…»
В сентябре 1944 года Зигберт Штеман писал: «Насколько же повлияли на нас ужасы нашего времени, если мы принимаем вездесущесть ужаса с хладнокровием, которого раньше никогда не смогли бы себе представить! Германский народ почти превзошел легендарную способность России переносить страдания. Возможно, именно в этом и состоит величие. Кто способен попрать ногами свои горести, тот стойко преодолевает трудности… Ведь разве мы, солдаты, не попрощались внутренне со всем миром и не воспринимаем каждый прожитый день… как милость?» Военная цензура не дремала – в штрафные части рейха регулярно направляли недовольных и слишком откровенных, и поэтому являвшихся «недостойными» солдат.
Бравый морской офицер, командир подводной лодки, только что потопившей английский корабль, вместо заслуженной награды угодил под трибунал, потому что вздумал, стоя на мостике своей лодки, петь похабную солдатскую песню: «Мы шли вперед,/ Когда с неба полетело дерьмо./ Мы хотим вернуться в грязный город, / Потому что Германия – задница мира/ И фюрер больше ни на что не способен!» Эти «проникновенные» строки услышал стоящий на причале эсэсовец, и офицер отправился под трибунал, а потом – рядовым в штрафбат.
Легко раненный унтер-офицер, награжденный два месяца назад Железным крестом за отвагу, заявил после боя: «Какого черта Адольфу нужно в этой стране?» Эту фразу услышали не только рядовые бойцы, но и обер-лейтенант, обладатель Золотого значка нацистской партии…
Но неслучайно после завершения войны отношение к фашистам в СССР и в западных странах было разным. Дело в том, что и отношение гитлеровцев к русским и жителям оккупированных западных стран было различным. Одно и то же преступление, совершенное немецким солдатом во время Второй мировой войны в «диком» СССР или в «цивилизованной» Франции, на Восточном фронте грозило лишь «порицанием» командира, а на Западном означало трибунал, осуждение, тюрьму или службу в штрафном подразделении. Если на оккупированных Германией западных территориях солдат вермахта наказывался (в том числе и направлением в штрафные части) за совершенные им уголовные преступления (кражи, убийства, изнасилования, грабежи и вымогательство), совершенные против мирного населения (даже уничтожение и грабежи евреев с чисто прусской аккуратностью санкционировались «сверху»), то в России, Белоруссии и на Украине, где, как считало руководство рейха, жили «недочеловеки, подлежащие поголовному истреблению», солдаты и тем более офицеры практически не попадали под суд своего военного трибунала за преступления, совершенные против мирного населения. Те же, кто все-таки попадал под трибунал, обычно легко отделывался, хотя бывали и случаи, что проштрафившегося под конвоем полевой жандармерии (фельджандармерии) переводили в те самые «позорные» штрафные части вермахта.
В записках одного из солдат рейха, воевавшего на Восточном фронте, описывается случай с его знакомым ефрейтором, прежде – образцовым главой семейства, отцом пяти детей, но «потерявшим всякие нравственные ориентиры после двух недель непрекращающихся боев за какой-то малоизвестный русский город». После того, как советские войска были вынуждены отступить, распалившийся ефрейтор попытался изнасиловать беременную женщину и двух ее подруг. В результате разбирательства (которое, возможно, было организовано только потому, что в городок завернул командующий корпусом, бравый прусский генерал еще кайзеровской закваски), произведенного немецкой военной юстицией, ефрейтор был разжалован в солдаты и приговорен к двум годам тюрьмы, замененной ввиду тяжкого положения на фронте отправкой в штрафные части.
Солдатам приказывали убивать в России идеологических и расовых врагов, поэтому порой достаточно было заявить своему командиру – обер-лейтенанту, что «этот человек был подпольщиком, а его женщина – связной с партизанским отрядом
