Нахмурившись, она прошла чуть дальше, в зону функционального тренинга, которая обычно пустовала. То, что она там увидела, заставило ее остановиться и просто наблюдать, забыв о протоколах.
Залман находился в центре просторного татами, одетый в стандартную черную футболку и свободные джоггеры. То, что он делал, было похоже на завораживающий танец. Или на то, как если бы гениальный инженер пытался на практике протестировать пределы прочности собственного тела. Залман двигался невероятно медленно, перетекая из одной сложной асимметричной позы в другую. В одно мгновение он балансировал на одной ноге, вытянув тело параллельно полу, в следующее — плавно, без единого рывка, опускался в глубокий выпад, скручивая корпус. Каждое его движение было наполнено колоссальным статическим напряжением, но внешне выглядело текучим, как вода. Элизабет подошла ближе и заметила, что глаза Залмана не закрыты. Он смотрел на свои руки, на то, как напрягаются связки и перекатываются мышцы под кожей, с таким восхищением, словно видел этот механизм впервые в жизни. Девушка нехотя прочистила горло, привлекая к себе внимание, и пациент палаты номер семь пружинисто оттолкнулся от пола и выпрямился, стряхивая напряжение. На его лбу блестела испарина, а грудь тяжело вздымалась.
— Это, конечно, впечатляет, мистер Левин, — Элизабет постучала стилусом по планшету. — Но в вашем расписании на этот час значится аэробная нагрузка. Беговая дорожка. Нам нужно поднять ваш пульс до ста десяти ударов, чтобы запустить процесс очищения клеток.
Залман повернул голову и посмотрел на ряды беговых дорожек, где ровным, безвольным шагом вышагивали пациенты «Апейрона». На его лице отразилось искреннее отвращение.
— Предлагаете мне стать генератором впустую потраченной энергии, Элизабет? — он подошел к девушке чуть ближе, вытирая руки полотенцем. — Беговая дорожка оскорбляет саму суть движения. Человек тратит колоссальный ресурс, чтобы оставаться на одном месте. В этом нет созидания и какой-либо цели.
— Цель — ваше здоровье, — возразила Элизабет, стараясь звучать как строгий куратор, хоть и получалось это у нее скверно. — Это медицинский протокол.
— Нет, это бессмыслица, — мягко, но непреклонно отрезал Залман, небрежно бросив полотенце на скамью. — Если я собираюсь расходовать свою энергию, я хочу, чтобы она во что-то трансформировалась. В идею, в понимание того, как работает гравитация, в новую нейронную связь. А шагать в никуда, уставившись в белую стену? Извините, мой мозг отказывается обслуживать этот абсурд.
Элизабет почувствовала, как внутри закипает раздражение, смешанное с остатками утренней паники. Ей так хотелось, чтобы он просто подчинился, чтобы перестал усложнять и без того незадавшийся день.
— Мистер Левин, я не прошу вас строить космический корабль, — Элизабет свела брови к переносице, едва сдерживаясь от того, чтобы бросить всю эту затею с пациентом палаты номер семь, как и доктор Вейн. — Я прошу вас просто пойти и походить по ленте сорок минут. Иначе система…
— … И я ведь просил обращаться ко мне Залман, а не мистер Левин, — перебил ее мужчина, опустив голову. — Что-то случилось? Ваш ритм сегодня сломан.
Залман не повысил голос, но его тон изменился. Он перестал смотреть на тренажеры и перевел взгляд на Элизабет. Это был взгляд настройщика, который слышит фальшивую ноту в идеальном инструменте. Девушка замерла.
— Что вы сказали?
— Вы звучите иначе, — Залман разглядывал лицо куратора Коваль с пугающей внимательностью. — Вчера вы были осторожной и закрытой. А сегодня… вы как камертон, по которому ударили чем-то тяжелым.
— Со мной все в порядке, — Элизабет инстинктивно прикрыла ладонью свой зеленый браслет, словно защищаясь. — Мои показатели в норме.
Залман напрочь проигнорировал ее жест. Он сделал еще один медленный шаг к ней, дистанция сократилась до непозволительного минимума.
— Вы пытаетесь дышать ровно, но ваши плечи напряжены так, будто вы держите на них бетонную плиту, — Залман говорил негромко, почти интимно, словно они обсуждали великую тайну. — Система Сфорцы видит ваш зеленый диод и считает, что вы абсолютно спокойны. А вот я вижу, что вы тратите все свои силы прямо сейчас, чтобы буквально не рассыпаться на части.
Слова ударили Элизабет под дых, выбивая воздух из легких. Перед ее глазами снова всплыло бледное лицо доктора Ариса на экране, вести об угасающем Гансе и аппарате искусственной вентиляции… Девушка запирала внутри себя страх того, что она не справится, что не сможет оплатить счета, что ее эмоции, как и эмоции отца, все лишь разрушат, и запирала этот страх так тщательно, так отчаянно… А этот человек, которого она знала всего день, просто подошел и одним взглядом разобрал весь ее защитный механизм на детали. Глаза Элизабет предательски защипало. Она в панике опустила взгляд в пол, кусая губы изнутри до солоноватого привкуса. Только не здесь. Только не сейчас. Браслет на ее запястье коротко завибрировал, моргнув желтым.
Залман замолчал. Он увидел, как пальцы Элизабет судорожно вцепились в пластик планшета. Для него человеческие эмоции всегда были чужеродным хаосом, обычно он отворачивался от них, чтобы не перегружать свой мозг излишней информацией. Но прямо сейчас, глядя на эту тихую девушку, которая из последних сил цеплялась за свою дурацкую зеленую лампочку, он почувствовал нечто совершенно новое. Залман был творцом, а не разрушителем, и он понимал: если надавит сейчас еще немного, система куратора Коваль просто не выдержит.
Тем временем, Элизабет уже сжала челюсти, готовясь к тому, что Залман продолжит препарировать ее слабость, готовясь защищаться. Но вместо этого мужчина отступил на шаг назад, примеряя на себя задумчивое выражение лица.
— Кажется, я понял концепцию беговой дорожки.
Элизабет удивленно подняла глаза, все еще часто моргая.
— Что, простите?
— Это не генератор впустую потраченной энергии, а самая банальная медитация для тех, кто не умеет медитировать. Идеальное повторение одного и того же действия для отключения аналитических центров. Это вполне приемлемо для моего расписания.
Залман развернулся и молча направился к ближайшей пустой дорожке, после чего встал на нее, нажал кнопку старта и ровным шагом пошел вперед. Элизабет стояла на месте, чувствуя, как колотится ее сердце. Девушка посмотрела на свой планшет, график Залмана выровнялся. Пульс медленно полз к отметке в сто ударов. Он выполнял ее приказ, но Элизабет знала правду. Он сделал это не потому, что подчинился правилам клиники. Залман увидел, что она на грани срыва, и дал ей единственное, что сейчас было нужно Элизабет — предсказуемость и покой. Подарил ей возможность не быть сильной в этот момент. Куратор Коваль смотрела на его прямую спину, после чего безынтересно бросила взгляд на трекер, когда желтый диод плавно сменился зеленым. Этот зеленый свет успокоил Элизабет не благодаря гениальной системе Альдо Сфорцы, а благодаря этому странному мужчине, живущему по собственным правилам,
