который решил не ломать ее идеальный мир. По крайней мере, сегодня.
Сорок минут кардио-сессии прошли в абсолютной тишине. Элизабет стояла у панорамного окна, изредка бросая взгляды на экран своего планшета. График Залмана был безупречен, его пульс держался на отметке в сто пять ударов в минуту, дыхание оставалось ровным, а движения на ленте тренажера были гипнотически ритмичными. Он не смотрел на нее, он вообще ни на что не смотрел, погрузившись в то самое состояние «отключения аналитических центров», о котором говорил. Когда таймер на экране тренажера высветил нули, лента плавно остановилась. Залман сошел с нее, взял свое полотенце и, не говоря ни слова, направился к выходу из зала. Он не ждал дежурной похвалы своего куратора и не пытался завести светскую беседу, просто выполнил свою часть негласного договора и оставил Элизабет наедине с ее собственными, внезапно запутавшимися мыслями.
Остаток дня слился для куратора Коваль в одно бесконечное серое пятно. Элизабет выполняла свои обязанности на автопилоте. Провожала пациентов на гидромассаж, где струи воды, обогащенной магнием, расслабляли их мышцы до состояния желе. Проверяла температуру в крио-капсулах, следила за графиком приема витаминных комплексов. Но каждый раз, когда она смотрела на этих пустых людей с их идеальными зелеными браслетами, она вспоминала слова Залмана: «Вы предлагаете мне стать генератором впустую потраченной энергии?». Эти миллиардеры, политики и акулы бизнеса… они все сейчас шли по своим невидимым беговым дорожкам. Тратили сотни тысяч долларов, чтобы Альдо Сфорца забрал у них цель и оставил только механическое движение. И были этому беспредельно счастливы.
К восьми вечера смена Элизабет наконец подошла к концу. Девушка сидела в ординаторской сектора «Б», заполняя вечерние отчеты. Она методично вбивала данные в систему, стараясь использовать максимально сухие, клинические формулировки. «Пациент 007. Физическая активность: норма выполнена. Резистентность к протоколам: снижена. Эмоциональный фон: стабильный».
— До сих пор не могу поверить, что ты еще не написала заявление о переводе, — раздался за ее спиной насмешливый голос. Элизабет вздрогнула и обернулась. В дверях ординаторской стоял доктор Конрад Вейн — старший физиолог клиники, тот самый, которого Залман вчера своим поведением довел до ручки. По помещению пронесся аромат травяного успокоительного сбора, кружку с которым он держал в руках.
— Добрый вечер, — Элизабет вежливо кивнула, сохраняя нейтральное выражение лица. — Зря вы так, мистер Вейн, пациент Левин вполне кооперативен, если следовать инструкциям.
Старший физиолог фыркнул, подходя к кулеру с водой.
— Кооперативен? Элизабет, да этот парень — ходячая проблема. Сегодня утром я обсуждал его с Альдо. Знаешь, что он сделал в душевой? Раскрутил лейку и перенастроил давление воды так, чтобы струи создавали звук, резонирующий на частоте «белого шума». Сантехники полдня пытались вернуть все обратно. Он самый обыкновенный псих!
Элизабет почувствовала, как внутри нее шевельнулось совершенно неуместное желание защитить Залмана. Она не был психом, он просто был слишком сложным для «Апейрона», и девушка понимала это, как никто другой.
— У Залмана Левина ярко выраженная сенсорная гиперчувствительность, — Элизабет постаралась, чтобы ее голос звучал профессионально и отстраненно. — Он адаптирует среду под свои когнитивные нужды. Это всего лишь защитный механизм, а не агрессия.
Вейн посмотрел на нее с легким снисхождением.
— Ох, ты слишком добра, Лиззи. Альдо думает, что сможет отформатировать эту его «проблемность» и сделать из него нормального наследника корпорации. Но я тебе так скажу: нельзя починить материнскую плату, если она сгорела. Левин испортит тебе статистику, попомни мое слово. Следи за своими показателями, когда ты рядом с ним. А то еще, чего доброго, заработаешь себе штрафные баллы.
— Обязательно буду следить, доктор Вейн. Спокойной ночи, — Элизабет отвернулась к монитору, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Девушка дождалась, пока шаги старшего физиолога стихнут в коридоре, и только тогда шумно, с облегчением выдохнула. Ее браслет мерцал зеленым, но на самой верхней границе нормы. «Нельзя починить то, что сгорело». Слова Вейна эхом отдавались в голове. Альдо Сфорца не хотел лечить Залмана, он хотел его стереть, уничтожить ту часть его личности, которая видела красоту в физике и понимала чужую боль лучше, чем профессиональные психологи. И Элизабет, как куратор, должна была стать исполнителем его идей.
Устало потерев переносицу, куратор Коваль выключила терминал, подхватила планшет и вышла из ординаторской. Вместо того чтобы пойти в жилой блок, ноги сами понесли ее в Атриум. Ночью центральный купол клиники выглядел иначе. Мощные прожекторы за стеклами имитировали мягкий лунный свет, идеально симметричные деревья отбрасывали на дорожки тени. Здесь не пели ночные птицы, не стрекотали цикады, а воздух был абсолютно неподвижен. Элизабет подошла к одному из деревьев и протянула руку. Листья были плотными, совершенно лишенными запаха. Девушка задумчиво провела кончиками пальцев по прожилкам. Она снова вспомнила утренний звонок в Сиэтл.
Вся ее жизнь была одним сплошным контролем. Элизабет с самых малых лет боялась сказать лишнее слово, боялась улыбнуться слишком широко, боялась разозлиться на отца, который сломал им жизнь. Она надела на себя эту форму, нацепила этот браслет и убедила себя, что тишина станет ее спасением. И стоя сейчас в этом стерильном искусственном лесу, Элизабет неожиданно задала себе вопрос: а живет ли она вообще? Залман сегодня приобщил само понятие беговой дорожки к физической метафоре стагнации. Трата энергии для создания иллюзии движения… Слеза скатилась по щеке Элизабет, разбившись о матовый пластик планшета.
Она была на этой беговой дорожке годами. Бежала изо всех сил, изматывая себя идеальностью, чтобы оплачивать счета Ганса, чтобы соответствовать стандартам Сфорцы, чтобы не стать похожей на своего отца. Бежала, задыхаясь от невидимого напряжения, но за все время так и не сдвинулась с места. Элизабет все еще была той испуганной маленькой девочкой, которая пряталась в шкафу, пока отец крушил мебель в гостиной. А Залман это увидел и не осудил ее. Не прочитал лекцию о том, как нужно бороться со стрессом, как это делал Альдо Сфорца. Он просто сказал: «Я вижу, что вы тратите все свои силы, чтобы не рассыпаться на части». Дал ей право быть уязвимой.
Элизабет бережно стерла слезу тыльной стороной ладони. Сейчас она игнорировала предупреждающе вибрирующий трекер на запястье, позволяя себе грустить о брате, позволяя ненавидеть этот идеальный пластиковый мир вокруг. И, самое странное, позволяя себе испытывать щемящую благодарность к человеку с глазами цвета голубого циркона, который оказался единственным по-настоящему живым существом во всем «Апейроне».
Глава 4
Рефлекс ныряльщика
Стоя перед зеркалом в своей ванной комнате, Элизабет привычным жестом зачесала русые волосы назад, чтобы скрутить их в
