тугой пучок на затылке. Устав «Апейрона» гласил: «Внешний вид куратора должен быть строгим, сдержанным, не содержащим отвлекающих внимание деталей». Никаких ярких заколок, распущенных волос или заумных причесок. Но сегодня, когда Элизабет уже занесла руку со шпилькой, она вдруг остановилась. Вчера вечером, в искусственном саду Атриума, она позволила себе побыть собой и мир не рухнул. Альдо Сфорца не материализовался из воздуха, чтобы отчитать и уволить ее. Куратору Коваль становилось все сложнее заставлять себя прогибаться под правила этого места.
Медленно опустив руки, девушка кончиками пальцев подцепила две тонкие пряди у самых висков и аккуратно высвободила их из тугого захвата. Они мягко упали, обрамляя лицо Элизабет, делая его чуть менее строгим и чуть более… живым. Это был ее микроскопический бунт. Никто из пациентов даже не заметит этой разницы, но для Элизабет, чья жизнь состояла из подчинения алгоритмам, эти две выпущенные пряди значили многое.
Куратор Коваль поправила воротник туники, глубоко вдохнула и вышла в коридор. Где-то глубоко под ребрами порхало странное чувство. Девушка не боялась идти на работу, она ждала ее. Если говорить точнее, ждала момента, когда дверь палаты номер семь снова отъедет в сторону. Однако утренняя планерка в кабинете директора быстро вернула ее с небес на стерильную землю «Апейрона».
Альдо Сфорца не сидел на краю своего стола, как обычно. Сегодня он стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Элизабет слегка поежилась от непривычной прохлады в кабинете.
— Прошлой ночью система зафиксировала два критических выброса кортизола в секторе «В», — голос Сфорцы был тихим и мягким, но эта мягкость проехалась по присутствующим, словно бритва. — Пациент из триста двенадцатой палаты впал в истерику из-за воспоминаний о судебном процессе. Пациентка из триста восемнадцатой попыталась разбить зеркало в ванной.
По рядам младших кураторов пробежал напряженный шепот. Элизабет инстинктивно вжала голову в плечи, когда Сфорца медленно обернулся к подчиненным.
— Оба пациента переведены в изолятор на протокол «Детокс-3». Они проведут следующие трое суток в медикаментозном сне, пока мы будем вручную стабилизировать их нейронные связи. Это отбросит их курс обновления на две недели назад. Но знаете, что огорчает меня больше всего, коллеги?
Генеральный директор «Апейрона» прошелся вдоль первого ряда кресел.
— То, что их кураторы попытались их успокоить. Я читал логи аудиозаписей. Куратор Дэвис, — Сфорца посмотрел на бледного молодого человека в углу, — вы сказали своему пациенту: «Я понимаю вашу боль, все будет хорошо». Когда вы говорите пациенту «я вас понимаю», вы легализуете его стресс. Даете его боли право на существование, заражаетесь его эмоциями. Мы не гладим наших пациентов по голове, а выключаем их реакции. Любое проявление сочувствия с вашей стороны, это нарушение протокола. Это токсин, который вы сами впрыскиваете в нашу закрытую систему!
Он обвел взглядом остальных. Его глаза на секунду задержались на Элизабет, отчего у девушки внутри похолодело.
— В следующий раз, когда чей-то пульс выйдет из-под контроля, вы не будете держать их за руки, а сразу нажмете кнопку вызова санитаров тишины. Тот, кто проявит несанкционированную жалость, покинет «Апейрон» в тот же час. Без выходного пособия и медицинских страховок для семей. Вы меня поняли?
— Да, мистер Сфорца, — хором ответили кураторы.
Элизабет вышла с планерки с колотящимся сердцем. Зеленый диод на ее запястье уже казался не защитой, а прицелом снайперской винтовки. Сфорца напомнил ей о ставках. Если девушка потеряет работу, счет за аппарат жизнеобеспечения Ганса так и останется неоплаченным. Ее крошечный бунт с прической вдруг показался глупым и опасным ребячеством. Нужно было собраться. Никаких лишних разговоров с пациентами. Никаких послаблений! Элизабет заставляла себя принять тот факт, что Залман Левин — это переменная, которая может стоить ей жизни брата.
В десять утра Элизабет уже стояла в предбаннике Сектора Гидротерапии, в котором царил аромат эвкалипта и морской соли. Акустика в этом крыле была выстроена так, что шаги тонули, а звук переливающейся воды создавал эффект обволакивающего белого шума. Девушка сверилась с расписанием на планшете. «10:00–11:30. Пациент 007. Протокол Флоатинг». Дверь мужской раздевалки бесшумно открылась, и Элизабет подняла глаза от экрана, чуть не выронив при этом планшет из рук.
Залман вышел в коридор. На нем не было привычной серой униформы или черной футболки. Из одежды на мужчине присутствовали только стандартные плавательные шорты клиники темно-графитового цвета. Элизабет, как физиолог, повидала за свою короткую карьеру больше сотни полуобнаженных тел на осмотрах и привыкла воспринимать их как набор мышц, костей и жировой ткани. Но то, что она увидела сейчас, заставило ее судорожно сглотнуть. Тело пациента из седьмой палаты не было телом бодибилдера или фитнес-модели, одержимой зеркалами. Оно выглядело как анатомический рисунок Леонардо да Винчи. Жилистое, функциональное, лишенное единой капли лишнего веса. Каждая мышца на его плечах, груди и прессе была прорисована четко и глубоко, выкованная не железом, а тем самым колоссальным статическим напряжением, за которым Элизабет наблюдала вчера в спортзале. В этом мужчине была опасная, сжатая, как пружина, грация хищника, который никуда не спешит, потому что знает, что в любой момент может сорваться с места со скоростью звука.
Залман подошел к замершей на месте куратору Коваль. Капли воды из душа блестели на его ключицах, от него исходил жар.
— Доброе утро, Элизабет, — голос прозвучал ниже обычного из-за влажной акустики коридора. Залман скользнул взглядом по лицу Элизабет и на долю секунды остановился на тех самых двух свободных прядях волос у ее висков. Уголок его губ едва заметно дрогнул вверх. — Изменили аэродинамику своей прически? Полагаю, это непрактично для вашей работы. Но вам очень идет.
Щеки Элизабет мгновенно вспыхнули. Браслет на ее руке тихо пискнул, мигнув предупреждающим желтым. Девушка тут же отступила на шаг назад, выставляя планшет перед собой, как щит. Слова Сфорцы все еще набатом громыхали в ее голове.
— Доброе, мистер Левин, — сухо и официально, как механический дроид, пробормотала Элизабет. — Пожалуйста, следуйте за мной в процедурную номер четыре.
Залман уловил эту перемену мгновенно. Искра интереса в его голубых глазах погасла, сменившись привычным анализом. Он понял, что дверь, которую Элизабет едва приоткрыла для него вчера, снова была захлопнута и заперта на все замки. Кивнув, Залман просто молча последовал за ней.
Они вошли в четвертую процедурную. Помещение было погружено в полумрак, в самом центре комнаты располагалась капсула для флоатинга — массивное обтекаемое устройство из белого пластика, напоминающее гигантское яйцо пришельца или футуристичный саркофаг. Верхняя крышка была откинута. Внутри, подсвеченная мягким голубым светом, покоилась вода. Элизабет встала у панели управления, стараясь не смотреть на обнаженный торс
