запястье Элизабет, прямо поверх ее мигающего браслета.
— На колени, Элизабет, — скомандовал он. Это была не просьба, а приказ, не терпящий возражений. Сломленная паникой, Элизабет даже не успела обдумать такое внезапное предложение и послушно опустилась на колени прямо на скользкий кафель у бортика бассейна. Залман потянул ее на себя, руки девушки соскользнули в прозрачную, обжигающе холодную воду. Залман перехватил ее ладони под водой, сжимая их своими большими пальцами.
Четыре градуса по Цельсию ударили Элизабет по нервным окончаниям, словно разряд тока. Она ахнула и попыталась выдернуть руки, но Залман держал крепко. Хватка у него была железной, при этом вовсе не причиняла боли.
— Смотрите на меня и дышите, — лицо мужчины оказалось в считанных сантиметрах от лица Элизабет. С его мокрых волос капала вода. — Рефлекс ныряльщика, знаете ведь?
Элизабет смотрела в его завораживающие глаза, и едва улавливала смысл его слов. Холод от воды пробирался вверх по венам, замораживая панику.
— Когда конечности млекопитающего погружаются в ледяную воду… — Залман говорил гипнотически ровно, его бархатный голос отражался от кафельных стен зала, — парасимпатическая нервная система принудительно замедляет частоту сердечных сокращений, чтобы сберечь кислород для мозга. Ваш страх — ничто перед лицом физики.
Куратор Коваль чувствовала, как его ладони поглаживают ее заледеневшие пальцы под водой. Это был самый абсурдный, самый нелепый и невероятно интимный момент в ее жизни. Она стояла на коленях у бассейна, сжимая руки миллиардера-гения, задыхаясь от близости его тела. Элизабет должна была сейчас буквально гореть от смущения, ее сердце должно было разорваться! Но физика, как и обещал Залман, сработала. Ледяная вода сковала сосуды, кровь отхлынула от конечностей к внутренним органам. Физиологический рефлекс подавил эмоциональный всплеск. Элизабет опустила взгляд на свое левое запястье, погруженное в воду: желтое мигание замедлилось. Девяносто ударов, восемьдесят, семьдесят пять. Мгновение, и диод вспыхнул зеленым светом. Они все-таки обманули систему. Заперли огонь в ледяную клетку.
Несмотря на спокойствие трекеров, пациент номер семь и его куратор все еще оставались в этом положении. Элизабет на коленях у бортика, склонившись над ледяной гладью, и Залман, стоящий по грудь в четырехградусной воде. Его руки по-прежнему сжимали ее ладони на глубине полуметра, сплетая их пальцы в замок. Холод был невыносимым, он ломил кости, но Элизабет не пыталась вырваться. Парадокс заключался в том, что этот лед дарил ей единственное в мире чувство безопасности. Пока ее руки находились под водой, ее браслет оставался зеленым. Система «Апейрона» была слепа к тому, что происходило между ними, списывая замедленный пульс куратора на рабочий процесс в крио-зоне.
Элизабет прерывисто выдохнула, и облачко пара сорвалось с ее губ.
— Мы… не можем долго так сидеть, — голос девушки дрожал сейчас не от страха, а от холода, сковывающего мышцы. — Рефлекс ныряльщика временен, мистер Левин, вы получите переохлаждение. У вас есть максимум пять минут до того, как начнется гипотермия.
Залман даже не моргнул. Его голубые глаза изучали ее лицо с напряженной концентрацией.
— Пять минут — это триста секунд, Элизабет. Более чем достаточно для обмена переменными.
Он чуть сжал онемевшие пальцы девушки под водой.
— Вчера кто-то сломал ваш ритм. Судя по вашей реакции на сказанное мною, смею предположить, что это человек, ради которого вы каждый день надеваете эту уродливую форму и играете роль бесчувственной детали в механизме Сфорцы. Чью энтропию вы пытаетесь контролировать, рискуя собой, Элизабет?
Девушка опустила глаза. Вода искажала очертания их сплетенных рук, делая их похожими на бледный коралловый риф. Она никогда и никому в клинике не рассказывала о своей семье. Даже Саре, с которой обедала каждый день. В «Апейроне» личные трагедии считались признаком слабости. Здесь ценилась только стерильная эффективность.
Но Залман не был частью «Апейрона». Он был такой же аномалией, как и она сама. И прямо сейчас, замерзая ради нее в ледяной купели, этот человек заслуживал правды.
— Ганс, — выдохнула Элизабет, имя слетело с ее губ вместе с еще одним облачком пара. — Его зовут Ганс, он мой младший брат. Ему пятнадцать.
Девушка замолчала, собираясь с силами. Холод помогал. Он замораживал слезы, которые в любой другой ситуации уже текли бы по ее щекам.
— У него нейродегенеративное заболевание, редкая мутация. Миелиновые оболочки его нервов разрушаются. Ганс находится в специализированном хосписе в Сиэтле. Вчера утром врач сказал мне… — голос Элизабет сорвался, но она заставила себя продолжить. — Сказал, что объем его легких падает. Моего брата перевели на частичную искусственную вентиляцию.
Залман слушал молча. Он не пытался перебить девушку сочувствующими охами, как это обычно делают люди. Мужчина воспринимал информацию, как сверхмощный процессор, не оценивая ее, а принимая как факт.
— Мой отец… — Элизабет сглотнула, чувствуя горечь этого слова. — Был игроком. Он оставил нас с долгами, которые нормальный человек не выплатит и за три жизни. Поэтому я здесь. Эта клиника — единственное место в мире, которое платит достаточно, чтобы покрывать счета Ганса. Моя зеленая лампочка на этом чертовом браслете — это кислород в его легких. Если я нарушу протокол, если Сфорца уволит меня… Ганс задохнется.
Куратор Коваль наконец подняла на Залмана глаза. В них плескалась многолетняя усталость.
— Вы вчера сказали, что я прячусь, Залман. И были правы. Я прячусь, потому что если я позволю себе эмоции… если позволю себе сломаться, сломается и он.
Тишина, повисшая после ее слов, была плотной, как стекло. Элизабет ждала неловкости, дежурных фраз о том, что ей нужно держаться… Но Залман Левин никогда не действовал по человеческим шаблонам. Он не высказал ничего наподобие «мне так жаль». Вместо этого мужчина чуть склонил голову, и в его взгляде появилось нечто сродни благоговению. Тому самому благоговению, с которым он смотрел на идеальную архитектуру ужина в «Апейроне» или на безупречную геометрию падающих снежинок.
— Вы конвертируете свое время и нервную систему в кислород для другого человека, — медленно произнес Залман, словно пробуя эту мысль на вкус. — Заперли себя в вакууме, чтобы продлить цикл жизни системы, которая не может поддерживать себя сама. Одна эта идея вызывает у меня восторг.
Элизабет замерла, ее сердце пропустило удар.
— Это не слабость, — продолжил Залман, и его глаза загорелись тем самым внутренним огнем. — Альдо Сфорца считает привязанность ошибкой эволюции, но он идиот, который не видит дальше своих амбиций. Закон сохранения энергии гласит, что энергия не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Ваша любовь к брату — колоссальный источник энергии. Самая эффективная ее трата, которую я когда-либо видел. Думаете вас возможно сломать, Элизабет? Да вы самый сильный механизм в этом здании, не
