понимает концепции счастья, только что пообещал ей защиту, используя терминологию теории игр.
Браслет на запястье куратора Коваль перестал мигать желтым, он засветился ровным зеленым светом. Но Элизабет и сама понимала — это не от того, что она успокоилась, а от того, что рядом с этим человеком девушке впервые за долгое время показалось, что ей не нужно все время быть правильной.
— Спасибо, мистер Левин, — очень тихо, почти одними губами произнесла она. Залман чуть склонил голову, принимая благодарность.
— Залман, — поправил он. — «Мистер Левин» это мой отец. Человек, который продает кремниевые долины и измеряет успех в дивидендах. А я просто Залман.
Элизабет мельком взглянула на часы и тут же всполошилась. Если кто-нибудь узнает, что она все это время была в палате пациента… Девушка тут же подскочила, хватая пустой поднос.
— Хорошего вам отдыха, до завтра.
— До завтра, — уже будучи у дверей, Элизабет услышала тихий голос Залмана, и едва сдержала непрошенную улыбку.
Поздней ночью, когда весь комплекс был погружен в фазу глубокого сна, Элизабет лежала в своей кровати в секторе для персонала. Комната была крошечной, но функциональной. Над кроватью тускло светился ночник. Элизабет долго не могла уснуть. Она вытянула левую руку и посмотрела на свой трекер «Нейро-Синтез». Зеленый свет мягко освещал кожу. Альдо Сфорца всегда говорил, что этот браслет — их свобода, инструмент, который делает их неуязвимыми для боли и стресса. Элизабет верила в это до сегодняшнего дня. Она пряталась за этим зеленым светом от мира, который пугал ее своей неопределенностью. Но сегодня, глядя на Залмана, на то, как он яростно отстаивает свое право видеть мир сложным, иррациональным и многогранным, Элизабет впервые почувствовала укол сомнения. Девушка коснулась холодного металла браслета кончиками пальцев, и зеленый цвет вдруг показался ей не успокаивающим, а стерильным и мертвым. Цветом воды в стоячем болоте.
Элизабет перевернулась на другой бок, закрыла глаза и попыталась применить дыхательную гимнастику, чтобы уснуть. Вдох на четыре, задержка на семь… Но в голове, нарушая все алгоритмы, упрямо крутилась колючая интонация: «Вы светитесь, как фосфор в темноте, куратор Коваль».
Ее пульс был безупречен. Но вот ее мысли уже вышли за пределы закрытой системы «Апейрона».
Глава 3
Ганс
Ранним утром, когда «Апейрон» еще пребывал в энергосберегающем режиме и коридоры сектора для персонала были абсолютно пусты, Элизабет уже бесшумно скользила по глянцевому полу, кутаясь в теплую кофту. Ее путь лежал на минус первый этаж, в зону, которую сотрудники между собой называли «Шлюзом». Там располагались Капсулы Связи: три небольших, полностью звукоизолированных помещения, напоминающих гладкие белые яйца. Это было единственное место в центре «Апейрон», откуда раз в неделю персоналу разрешалось совершать звонки во внешний мир. Все разговоры записывались искусственным интеллектом службы безопасности на предмет утечки корпоративных тайн.
Элизабет подошла к центральной капсуле, приложила запястье с браслетом к сканеру и шагнула внутрь. Девушка опустилась в жесткое кресло перед терминалом и ввела двенадцатизначный код доступа. Экран мигнул, устанавливая зашифрованное соединение с сервером на другом конце земного шара. Спустя несколько секунд на мониторе появилось уставшее лицо главврача специализированного хосписа в Сиэтле.
— Доброй ночи, Элизабет, — голос доктора прозвучал с легким металлическим искажением из-за системы шифрования. — Хотя у вас уже, должно быть, утро… Всегда путаюсь в этих часовых поясах.
— Здравствуйте, доктор Арис, — Элизабет нервно сцепила руки на коленях, сжав пальцы так крепко, что побелели костяшки. — Как там Ганс?
Главврач поправил очки и опустил взгляд в свои записи.
— Стабильно. Мы скорректировали дозировку иммунодепрессантов. Вчера Ганс провел в кресле почти два часа, смотрел документальный фильм про космос, который вы ему прислали.
Элизабет слабо улыбнулась, почувствовав, как в груди разливается болезненное тепло. Ганс был ее младшим братом. Юноше было пятнадцать, но из-за редкой генетической мутации, разрушающей миелиновые оболочки нейронов, выглядел он на десять. Его тело медленно, но неотвратимо отказывалось ему подчиняться, запирая такой живой и активный дух в неподвижной оболочке.
— Но есть небольшая динамика в показателях дыхательной мускулатуры, — доктор Арис поднял глаза, и улыбка Элизабет мгновенно угасла. Положительной динамики можно было и не ожидать. — Жизненная емкость легких снизилась на четыре процента за месяц. Это ожидаемо при его диагнозе, Элизабет. Мы подключили ночной респираторный аппарат поддержки, пока только на время сна.
Куратор Коваль перестала дышать. Четыре процента! Звучало как ничтожная цифра, какая-то погрешность, но для Ганса это означало еще один шаг к полной зависимости от машин. Перед глазами девушки вспыхнули воспоминания, которые она так отчаянно пыталась запереть в самых темных уголках сознания.
Ее отец, Ричард Коваль, состоял из одних только эмоций, был рабом своих спонтанных порывов. Запойный игрок на бирже и в казино, он жил на адреналиновых качелях. Элизабет помнила эйфорию в глазах отца, когда тот выигрывал — он подхватывал ее на руки, кружил по комнате, покупал необоснованно дорогие игрушки, клялся, что вот теперь они заживут как короли. Но за эйфорией всегда следовал крах. Очередная проигранная ставка, обвал акций, долги… И тогда Ричард превращался в монстра, сотканного из гнева и отчаяния. Он крушил мебель, рыдал на полу кухни, умолял мать Элизабет о прощении. Этот бесконечный эмоциональный шторм в итоге разрушил их семью: мать слегла с тяжелым инсультом, не выдержав стресса, а отец просто исчез, оставив их с колоссальными долгами за медицинские счета Ганса.
Для Элизабет эмоции никогда не были благом. Любовь, азарт, страх, привязанность — все это было хаосом. Стихией, которая выжигает все на своем пути.
— … счет за аренду респиратора уже направлен в ваш банк, — туманом донесся до нее голос доктора Ариса, пробиваясь сквозь пелену воспоминаний. — Я знаю, что сумма существенная, Элизабет, но ваша страховка от «Апейрона» покрывает почти девяносто процентов. Вы делаете для Ганса даже больше, чем можно вообразить.
Девушка хотела ответить, что Ганс заслуживает большего, но внезапно ее запястье обожгло резкой вибрацией. Она опустила взгляд. Диод на черном металле браслета «Нейро-Синтез» пульсировал ярко-желтым светом.
Пульс: 98 ударов. Скачок кортизола. Риск нарушения протокола.
Паника ледяной рукой сжала горло. Если пульс перевалит за сто и продержится там хотя бы несколько минут, система зафиксирует эмоциональный срыв и Элизабет получит штрафной балл. Три штрафных балла — и увольнение. А увольнение означало отключение Ганса от аппаратов жизнеобеспечения.
— Доктор Арис, простите, мне пора на смену, — куратор Коваль почти выкрикнула это, ее голос сорвался. — Я оплачу счет сегодня же. Передайте Гансу, что я его люблю.
Она ударила по сенсорной кнопке отбоя, и экран погас. Элизабет сползла с
