А по рисунку рта… Он мне не понравился.
ЛЁША присвистнул.
Ты «Смерть Ивана Ильича» читал?
ЛЁША. А что?
КОЛЕЧКА. Не читай.
Пауза.
ЛЁША. Почему?
КОЛЕЧКА. Не надо.
Пауза.
Кто прочитает – умрет. Злой старик Лев Толстой. Чайковский прочитал и умер. Крамской читать только стал и тоже умер. Стасов. Нина из второго подъезда. Такое сцепление слов специально им сделано, чтобы читающий человек – опростал место. Это он так сказал, не я, – «опростать, мол, место». Прочитаешь, начнешь кричать на букву «у» и умрешь.
ЛЁША присвистнул.
У тебя есть Толстой?
ЛЁША. Есть.
КОЛЕЧКА. Где?
ЛЁША. Вон.
КОЛЕЧКА. Не читай. И не свисти больше в доме, это очень нехорошо.
ЛЁША. Хорошо.
7
ЛЁША, ОНА.
Ночь.
ЛЁША. Я всегда хотел монетку с английской королевой.
ОНА (рассмеялась). Я тебе подарю.
ЛЁША (сел на кровати). У тебя есть? Правда?
ОНА. Где-то валялась.
Пауза.
ЛЁША. Как это – валялась?!! У тебя всегда все валяется! Ничего не лежит по своим местам. Так нельзя! Нужен же какой-то порядок, в конце концов!
ОНА смеется.
Не смешно! Потом все пропадает. Все, что плохо лежит, все в конце концов пропадает. Неужели это не понятно? Неужели не жалко?..
Пауза.
ЛЁША (лег). Еще можно заснуть.
ОНА. Можно я задерну шторы?
ЛЁША. Зачем?
ОНА. Мне кажется, что кто-то смотрит сюда.
ЛЁША. Кто?
ОНА. Не знаю. Кто-то.
ЛЁША. Пусть смотрит. Спи.
8
КТО-ТО. У нее был хороший дом, где были хорошие и плотные шторы на окнах. Глядя на эти окна, кто-то мог подумать: какая хорошая, теплая и уютная жизнь за этими шторами! По вечерам она долго говорила по телефону ни о чем. А это – когда ни о чем – хороший признак благополучия жизни… Когда долго-долго о том лишь, что никак не хочет идти в рост лимонное деревце, упрямо медлит себе в глиняном, шершавом и теплом горшочке… Это очень хорошо. Пусть бы до бесконечности медлило лимонное деревце в своей чахлости! Господи, как это было бы хорошо!..
Самой большой неприятностью в этой теплой жизни может быть лишь одно: однажды взять и уйти в ночь… Гулкая лестница, где темно и грязно по углам. Тяжелая и влажная уличная дверь, вся в подтеках и мелких капельках. И – чтоб не по плечу!.. Быстро увернуть его, и пусть останется позади удар дверью и вой злобной, нерастяжимой пружины. На улице ветер. И противно станут гаснуть одна за другой спички. А зажигалки с серебряным шариком на конце теперь нет. Но это все о другом: о двери и пружине, о чьем-то больном плече, о противно гаснущих спичках на ветру. Это все о другом…
9
ЛЁША.
ЛЁША. Хочется чаю, крепкого, красного и очень-очень сладкого… (Вздохнул.) Я всегда хотел, чтобы меня звали Сашей. А меня назвали Лëшей. Маленьким я все хотел переменить имя. А потом почему-то мне стало все равно. Лëша себе и Лëша.
Пауза.
Чем Саша лучше Лëши? (Лег на кровать.) Маленьким я хотел больше всего на свете – монетку с английской королевой. И еще китайский фонарик. Я видел такой у одного мальчика. Я думал: вот Новый год и мне все это подарят. А мне дарили ботиночки, рубашки, новый ранец и книжку «Республика Шкид». И я ждал следующего Нового года.
Пауза.
Кому-то дарили, а мне нет. У кого-то получалось, а у меня – нет. (Посвистел.) Мне тридцать два года, а у меня нет китайского фонарика. (Взял из шкафа книгу. Открыл и прочитал.) Лев Толстой. «Смерть Ивана Ильича». «…В большом здании судебных учреждений во время перерыва заседания по делу Мельвинских члены и прокурор сошлись в кабинете…»
Пауза.
Не буду читать. (Захлопнул книгу.) Потому что – скучно. (Бросил книгу. Упал на кровать. Полежал какое-то время без движения.) Как это глупо, смешно – опростать место. Места вокруг полно… (Снова лег. Щелкает зажигалкой.) Какой длинный, красный, ровный язычок пламени. Горячий и мягкий. И серебряный шарик на конце, который так быстро нагревается от ладони. А приятно все-таки, когда не шершавый коробок со спичками, с вечно обламывающимися спичками. Которые никогда с первого раза. Которые потом запихивают, обгорелые, обратно в коробок, – плохая привычка.
Пауза.
Хочется крепкого, красного и очень-очень сладкого чаю. И в белых гольфиках кота на колени. Агату Кристи на ночь. И пусть левую кладовочку Роксана немедленно отдаст, а то… И – китайский фонарик. (Посвистел.) Пустяковые, глупые, лишние вещи… Кто же их так аккуратно собрал и унес?.. Мандарины и вишневый компот забрали себе злые сестры… А злой старик Лев Толстой…
Пауза.
Валера украл идею углового дивана. И Колечкину жену, которая украла у него зубное дело. А Лидия Перова украла жизнь. (Свистит.) Кто же это в потемках так неслышно ходит? С китайским моим фонариком в руках? И все смотрит-смотрит: что где плохо лежит? А поскольку все лежит, действительно, плохо… чрезвычайно скверно, ужасно лежит, никому не нужное… (Свистит.) Кто же это – в хорошеньких ботиночках? И в пальто.
Свист.
Цвета маренго.
Больше он ничего не говорит, а только свистит. Сильным посвистом.
Резко оборвал свист.
Положил к себе на колени телефон и, обняв его, набрал номер.
(Тихим голосом.) Не кладите трубку. Ваша жена спит с неким Лëшей.
Пауза.
Какая разница – кто говорит? Главное, что ваша жена… Твоя жена, ведь теперь мы с тобой на «ты»…
Пауза.
Так вот, твоя жена спит с неким Лëшей. (Положил трубку. Закурил.)
Дым от его сигареты пошел колечками и ленточками. Он слоился над его головой в три пласта, а вернее – в два с половиной. Потому что нижний – какой-то нечеткий, с мутными размывами и большими дырами. Но два верхних – ровные и аккуратные. ЛЁША докурил и потушил сигарету.
КТО-ТО. Ремарки редко замечают, их часто вычеркивают из роли артисты, а зря. Особенно если задуматься о том, кто их пишет… Он невидим, он никто, но он свидетель всему и очевидец. Жаль, что допросить его нельзя. Ведь это он во всем виноват – видел и не остановил…
10
ЛЁША, БАБУШКА ТИХОНОВА.
КТО-ТО. Потом она рассказывала мне это так: среди ночи услышала она свист и очень испугалась. По привычке старых людей она подумала, что это вор вора высвистывает, чтобы вдвоем сподручнее было грабить квартиру. Но это свистел Лëша. Утром она деликатно сказала ему, что свистят в доме одни только злые татары, что денег, мол, в доме не будет у тех, кто свищет, и счастья тоже. Но что ему счастье? Разве такие, как он, понимают полное значение этого слова?
БАБУШКА ТИХОНОВА. О том, что левая кладовочка моя, я могу говорить лишь по утрам. К вечеру я замолкаю. Иначе – пропала ночь.
ЛЁША. Бессонница? У меня тоже.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Я перечитала все письма от Лидии Перовой, ведь она писала мне все эти годы. И хотя она украла у меня жизнь, я всегда аккуратно отвечала на ее письма. Теперь мне нечего больше читать по ночам.
ЛЁША. Но ведь книги. Книг-то у меня полно.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Я не люблю читать про чужих людей, я их не знаю. Другое дело Лидия Перова.
ЛЁША свистит.
Я все слышу. Это очень нехорошая привычка.
ЛЁША. А что же мне делать?
Пауза.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Когда пришло письмо от Лидии Перовой, я поехала в туманный Архангельск, где увидела всех персонажей сразу. Мой жених, а ныне муж Лидии Перовой, показался мне очень веселым. И только потом я поняла, что он все время выпивши, а раньше, когда он был моим женихом, осуждал тех, кто выпивает. Я пожарила им картошку, и тогда Лидия Перова расплакалась. Я увидела причину: Лëля из Челябинска. Она приехала из своего дымного Челябинска с тем, чтобы выйти замуж за моряка, но свободных моряков больше не было, а за инженера идти ей было стыдно.
