нет?
ЛЁША. Я так считаю.
БАБУШКА ТИХОНОВА. А можешь сказать это Роксане?
ЛЁША. Я ей уже говорил.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Когда от меня ушла кошка, меня охватило безразличие к жизни. Видя, что я из‐за кошки переживаю, что даже как-то элементарно опустилась, Роксана вырвала из меня слово, что левая кладовочка – ее. Я подумала: кошки нет, а в квартире по-прежнему висит вопрос: чья это кладовочка? И я махнула рукой…
ЛЁША. И правильно. Нервы.
БАБУШКА ТИХОНОВА. Я не выношу повисшего вопроса! Нельзя же, чтоб жизнь останавливалась из‐за чьих-то претензий. В таких случаях я первая махаю рукой, претензии снимаются, и жизнь идет своим чередом… Я всегда привожу этот пример – Лидия Перова. Она украла у меня жизнь. И что же? Я всегда вспоминаю ее с живым интересом, без всякой злобы. А потому что я первая махнула тогда рукой.
Она приехала сразу после войны, на ней были грубые башмаки и беретик. Тогда у всех были фанерные чемоданы, а у нее не было. У нее ничего не было, но был жадный взгляд. Лидия Перова была интересна тем, что ничего не умела. Когда она жарила картошку – я смеялась! И тогда я ей объяснила, как ей не быть простотой! Совсем простые женщины накрывают картошку крышкой, когда ее жарят. Это была Лидия Перова! И от этого картошка делается вспотевшая, а мокрую картошку есть неприятно. Я научила ее жарить без крышки, с хрустящей золотой корочкой. Лидия Перова была удивительно переимчива! Как светлить волосы перекисью, она научилась сама. Она просто подглядывала за мной и научилась. Осветленные волосы чрезвычайно изменили ее внешность! А когда она тайком научилась у меня делать валик из волос – Лидию Перову узнать было уже нельзя! Я чувствовала себя под прицелом, каждое мое движение тщательно изучалось и бралось на вооружение. Потом было еще многое: и плечики под кофточку, и яблочный пирог – шарлотка, и в сумочку побрызгать духами, а ресницы покрасить «с накрапом»… И настал день, когда все это: картошка, перекись, валик из волос, плечики, шарлотки, папироски из мундштука – все это внезапно показало окружающим неоспоримое ее, Лидии Перовой, надо мной превосходство!.. И тогда мой жених, молодой человек, который умел чинить проводку, моряк из Архангельска, – он взял ее под руку и увез в свой туманный Архангельск. Невзирая на предварительную нашу с ним договоренность, что в Архангельск еду я!.. И хотя она украла тем самым всю мою жизнь, я вспоминаю ее с интересом, безо всякой человеческой злобы.
ЛЁША, слушая ее рассказ, время от времени коротко и задумчиво посвистывает.
5
ЛЁША, НАТАША.
НАТАША. Зажигалка с серебряным шариком на конце. Красиво. Значит, подарила?
ЛЁША. Да. И монетку с английской королевой.
Пауза.
НАТАША. Так вот, о ее муже. У него всегда все хорошо. Он в полном порядке.
ЛЁША. Что у него с ширинкой? Не забывает пуговки застегивать?
НАТАША. У него нет повода для рассеянности.
ЛЁША. Теннис?
НАТАША. Гольф.
ЛЁША. Понятно. Тех, кто бегает по утрам, – ненавижу.
НАТАША. Я не говорила тебе об этом. Но именно на него я потратила напрасно четыре года своей жизни. Он украл у меня четыре года. Я любила его. Я бывала везде, где бывал он, я шла по его следу. У мужчин нет других чувств, кроме привычки, – это известно. У них вообще ничего нет. И у меня была простая цель: его глаз должен привыкнуть к тому, что я – рядом, всюду, всегда. Главное, не уставать. Я падала от усталости и читала на ночь «Серую шейку».
ЛЁША (смеется.) Полынья замерзает, а рыжая лиска сидит на краешке и ждет! Бедная уточка. Я над ней в детстве плакал.
НАТАША. Кому-то Агата Кристи, у кого все хорошо. А мне Мамин-Сибиряк, ласковое имя какое…
ЛЁША. Чем кончилось?
НАТАША. Он женился. Что особо интересно для тебя – женился на ней. Тогда я подарила «Серую шейку» соседкиной девочке, надела фланелевую ночную рубашку, густо намазала лицо кремом и, включив ночник, стала читать Агату Кристи.
ЛЁША насвистывает.
Я выросла среди злых сестер. Старшая – умница, младшая – красавица. А средняя – я. Мандарины, вишневый компот и куклы с закрывающимися глазами – это было не мне. Когда звонили мальчики – это не меня. Я сама им звонила. Я все с ними сама делала. А они от меня бежали врассыпную. Злые мои сестры говорили: «Мазила! Ты – мазила!..»
ЛЁША. Жалко тебя.
Пауза.
НАТАША. Знаешь, чем он еще особенно замечателен?
ЛЁША. Еще?! Чем?!
НАТАША. У него пальто.
Пауза.
ЛЁША. Ну и что?
НАТАША. Дорогое драповое пальто цвета маренго.
ЛЁША. Что это значит: маренго?.. Что за цвет? Я не знаю! (Впал в беспокойство.)
НАТАША. Возьми словарь.
ЛЁША кинулся брать словарь.
Оставь!.. Маренго – это черный с серым отливом. Слегка пыльный цвет. Оттенка слабого жемчуга.
ЛЁША (шепчет). Маренго. (Насвистывает.)
КТО-ТО. Противно насвистывать, как и запихивать обгорелые спички в коробок, – это привычки оборванца. И я не обращал бы на это внимания, если б не одно обстоятельство. Если оборванец вдруг начинает свистеть, то это означает, что он задумал что-то недоброе, и никто его в этом не остановит.
Поэтому здесь я вынужден остановиться и обратить внимание актера на этот свист самым решительным образом. Необходимо даже условиться, заключить договор: если оборванец свистит…
6
ЛЁША, КОЛЕЧКА.
КТО-ТО. Не нужно думать, что оборванец – это внешний вид. Вид у них приличный, чистенький. Их выдает выражение глаз. Особенно когда оборванцы уверены, что никто на них не смотрит.
Колечка тоже оборванец, только тихий. Обманул он меня тем, что умел хорошо молчать. «Такого понимания и сочувствия я еще не встречал…» – наивно думал я, потому что в те дни мне так не хватало сочувствия… Колечка – ничтожество.
КОЛЕЧКА. Черный молодой кот в белых гольфиках! Очень независимый. Я его прикармливаю. Вдруг он ко мне жить придет?
ЛЁША. Зачем тебе это? Куда-нибудь поедешь – что с ним тогда делать?
КОЛЕЧКА. Куда это я поеду? Мне некуда ехать. И незачем. Куда это я поеду, что ты придумал? Ничего придумывать не нужно. Можно навредить. Я однажды придумал угловой диван. Отчего рухнула вся моя жизнь. Это была идея, а не для того, чтобы – сделать. Идею я всем рассказывал, к нам даже в гости ходить стали – послушать про угловой диван. И очень хвалили. И вот пришел к нам однажды Валера, зубной техник. И тогда я рассказал гостям идею углового дивана, руками показал: вот так вот и так расчертил. Все очень хвалили, один Валера меня не похвалил. Он как будто мимо ушей пропустил, я даже обиделся на него за это. Зачем, думаю, и звать-то таких? Вдруг зовет он нас с женой – у меня тогда была жена – в гости. Приходим.
ЛЁША. А там – диван.
КОЛЕЧКА. Ты догадался.
ЛЁША. Подлец.
КОЛЕЧКА. Он украл мою идею. У жены с Валерой пошел сочувственный разговор: кто-то, мол, говорит, а кто‐то – делает. Я взял шапку и ушел.
Пауза.
ЛЁША. Что потом?
КОЛЕЧКА. Рухнула вся моя жизнь.
Пауза.
ЛЁША. Что-то у тебя, Колечка, со штанами не в порядке. А если застегнуть на все пуговки? У тебя есть другие штаны?
Пауза.
КОЛЕЧКА. Но ничего хорошего из этого не вышло. Моя жена – которая теперь стала его – включилась в зубное его дело. Перенимала она легко, и однажды все его клиенты перешли к ней, потому что протезы делала она лучше. Она отняла у него зубное дело, а он за это перестал с ней разговаривать и спать. И она его выгнала. Он спился. Теперь у него ботинки на босу ногу.
Пауза.
ЛЁША. А жена что?
КОЛЕЧКА. У нее все хорошо. Я, говорит, теперь мужчин сама себе выбираю по форме ногтей и рисунку рта! Ногтей у последнего я не видел, он руки все кулачком держал.
