вовсе! Зачем, зачем вы врете, зачем год указываете, день, зима или лето, час, да еще на таком-то, мол, месте все у них и стряслось!.. «Глядя на нее, он подумал, что…» Черта ли ты знаешь, что он там, собственно, подумал, глядя на нее?! Тебе об этом никогда, дураку, бродяге, не догадаться!.. «Он ее любил!» Сюжет! Она съела кусок мяса, он ее убил!.. Перемена от несчастья к счастию! Черта с два!..
НЮТА. Ты уже три раза черта сказал. Дело к ночи, зачем?
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Прости, няня, прости, милая, я не буду. Я больше не буду!.. Дураки, я не расклеился, я как раз наоборот – сейчас же и выздоровел! В другой раз я в сюжет не попаду!..
Привстал на диване.
Нельзя позволять впутывать себя в сюжет!..
И погрозил кулаком.
Куда?!. В поставщики повестей для «Домашнего чтения»? В мещанскую трагедию и семейный роман? В куролеску?!. Чтоб сделаться героем романа в новом вкусе?.. Из тихой, хорошей такой жизни, Боже мой!.. Где есть машинка для папирос, а на заварочном чайнике – теплый колпак, на ключах – брелоки, где «Итальянский полдень» в гостиной, а под кроватью Конан Дойл и все его «би-воз-веа», все «шелл и вилл»… Где так все хорошо, где такая хорошая, теплая, нелепая жизнь, и вдруг – бай! – в роман?!. Где какой-то мерзавец всем случайностям жизни придаст значение и найдет всеобщую их связь? найдет причины, следствия, начало, середину и конец – ужас какой!.. А самое смешное – там будет стиль! О-о, стиль!..
Хохочет.
А ничего этого нет! Ни связи, ни начала, ни конца – нет! И уж, извините, жизнь совершенно бесстильна! Она – как придется, и тем хороша! И слава Богу, как хочу, так и живу, в истории и историйки – калачом не заманишь! Путевые заметки – это можно, это свободно. Еще хороши всяческие описания, и когда про охоту – тоже хорошо. Но чтоб там не было ни одного абзаца со слова «вдруг»! Если только так: «Вдруг испортилась погода, но вдруг она наладилась». «Вдруг наступила зима, а потом вдруг – лето…» Ведь хорошо же, правда?
Пауза.
АЛЕША. Мне вдруг поесть захотелось. А тебе?
САШЕНЬКА. Хорошо бы на белый хлеб с маслом уложить целый следок мармеладу, может быть, даже и два следка!
АЛЕША. А лучше репку лука растеребить, обмакнуть в соль, и с черным хлебом!
НЮТА молча встала и вышла.
САШЕНЬКА (кричит ей вслед). Если есть грецкие орехи, то я могу их наколотить! А ты сверху медом полей!
Молчат.
АЛЕША (вздохнув). А все-таки, дядя, хочется иногда какого-нибудь сюжетца. С хорошим концом!
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Концов вообще нет!.. Ни хороших, ни плохих! Все тянется и тянется, все ничем не кончается. Глупые, вы думаете, если он под поезд упал на последней странице, так это плохой конец?.. Это хороший, хороший! А вот если: жил и жил и все было по-прежнему – вот это плохо!.. Глупые вы какие! Зачем, зачем? Вот смотрите, как хорошо…
Слез с дивана. Встал в задумчивости посреди комнаты.
САШЕНЬКА тут же залезла с ногами на диван, одну подушечку под спину, другую на колени, и обняла ее.
С чего бы начать? Впрочем, это совершенно не важно. Дураки говорят, что начало – это то, что само не следует по необходимости за другим…
Смеется. Загибает пальцы в счете.
Одиннадцать слов!.. А смысла в них – вот! (Показывает кукиш.) Начать можно с чего угодно, и весь тут Аристотель! Начнем хоть с печки! У ней на темной дверце отлит изогнутый цветок лилии… Кто говорит – лилия, а кто говорит – нет. А нам – наплевать!.. Вьюшки ее как пуговички на мундире начищенные. Мать говорила, что это – надворный советник, я говорил, что – исправник, а истопник – что – мучение!.. По кафелю можно написать чернилами плохое слово. И если шепотом прочитать его потом – по животу пройдет холодок. А потом можно и представить себе предмет, который это словцо означает. Если предмет мужской…
АЛЕША. То на конце его пиши «ер»!
Смеются.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. А если предмет женский…
АЛЕША. То без «ера».
Смеются.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. …то скорей послюнить палец и стереть написанное, как будто его здесь и не было никогда!..
Прошелся по комнате.
Вот буфет!.. В нем можно спрятаться, в нижней его колоде. Там был подслушан разговор отца с Нютой. А потом – отца с матерью. А после – матери с Нютой. Дело кончилось слезами… В отделении для салфеток есть тайник, про который знали все. А в отделении для вилок тайник, про который знали не все, некоторые знали… Там – медальон матери, где прядь волос неизвестного, и спрашивать про это нельзя! Орешек в золотой бумаге… Игральная карта: пиковая десятка, означает черную вещь, болезнь, а при короле или даме – брачную постель!.. И про нее спрашивать тоже нельзя, никто и не спрашивал… На письменном столе глобус с вмятиной на Африке и на Аляске. Он дважды падал, один раз Африкой, другой раз – Аляской. От чего сделалась выпуклость на Туркестане… Зеленое сукно залито по левую руку чернилами, пятно вышло с зайца с двумя ушами. Его лучше прикрыть локтем, когда пишешь. Потому что, когда видишь этого зайца, думается совсем не о том. Об другом…
Часы бьют семь. Молчание.
(Бормочет.) Так можно описывать без конца. Конец вообще не важен. Говорят, после него нет ничего. Но это неправда.
Помолчал.
Можно дать занавес, где захочешь. Дернул за веревочку, он и упал! А что уж там за ним дальше было – это их личное дело, тут наш интерес обрывается!.. Может, кто-то уже проехал черный, копченый туннель в Альпах, где смешно закладывает уши. И на крохотной станции, где подвешены к потолку цветочные горшки, уже купил себе кружку козьего молока и букетик фиалок… А теперь тянет пахитоску, обиженно делая губы буковкой «о»… Но это уже другая история, и она нас – избави Боже! – не касается!..
Входит НЮТА.
НЮТА. Значит, так… Холодные котлеты. Яблоки. Еще есть телятина, но она несвежая, потому что на улице жара, мухи, а ваш разлюбезный Степан, хоть я ему и говорила, – …
Занавес.
1992
Оборванец
Михаил Угаров
Действующие лица
ЛЁША.
БАБУШКА ТИХОНОВА.
НАТАША.
КОЛЕЧКА.
КТО-ТО.
ОНА.
1
КТО-ТО. Первая улица Машиностроения – это та, что между Велозаводской и Шарикоподшипниковской. Чтоб не путать с другой, которая между Велозаводской и Волгоградским. Со Второй улицей Машиностроения. Ведь речь не о ней, не о Второй, а как раз о Первой.
Если из центра, то в последний вагон. Метро «Автозаводская». Двадцать шестой троллейбус. Остановка «Типография».
Это сердце Москвы. Здесь я теперь живу. Здесь от всего сердца всякий раз сулишь этому городу – …, в ее, Москвы, грязный, шарикоавтозаводский прокуренный рот!..
Сюда пришло извещение о бандероли, которую я два дня спустя получил на почте, которая еще почему-то работает… с которой сошел на остановке «Типография», которая как раз напротив моего дома… которую распечатал в своей комнате, которую я тогда срочно снял… в которой оказались две ученические тетрадки, которые были исписаны от Некрасова на обложке до правил дорожного движения на обороте… которые я тут же, прислонясь к косяку, прочитал… и которые…
…Когда волнуешься, то обязательно привяжется какое-нибудь глупое словцо, вроде «который», от которого почти уже теряется смысл, от которого не отвяжешься и которое будешь повторять как попугай, пока не замолчишь…
В двух тетрадках с косыми линеечками изложена история, где чаще других мелькает нервно вписанное мое имя.
Проще было бы, конечно, перепечатать из этих тетрадок все, что там есть. Раз человек положил на это уйму времени и сил. Исписывал, высунув язычок и облизывая губы, треугольным своим почерком две ученические тетрадки от
