я его на лестнице выронила… Дядя, дядя, тебе письмо было!
АЛЕША. Давай сюда!
САШЕНЬКА. Я его в муфточку сунула, а теперь его там нет…
Смеясь, бросает АЛЕШЕ муфточку.
АЛЕША. Дурочка! Нечего было тогда и цапать его своими кошачьими лапками. Что за дрянь у тебя в муфточке липкая?
САШЕНЬКА. Конфекта!
АЛЕША. Гадость какая!
Достает из муфточки сильно помятое письмо.
Да ведь это же дяде письмо! Как ты его взяла?
САШЕНЬКА. Мне его передали.
АЛЕША. Кто?!
САШЕНЬКА (смеется). А ведь у нее муж. Ребенок.
АЛЕША. Скажи, Саша, отчего женщины еще и страдают? Все у них недомогания, разочарования? Ведь это же так, в сущности, удобно – жить на чужой голове!
САШЕНЬКА. Как это – на голове? Я ничего не знаю об этом.
АЛЕША. Он увез ее за границу, потому что она была несчастна, она сама умоляла его об этом. А когда ее муж опомнился и помчался за нею вслед, когда они вновь сошлись… Дядя остался там один и платил, платил по их счетам…
Входит ИВАН ПАВЛОВИЧ.
АЛЕША тотчас же прячет под себя письмо – садится на него. Грозит САШЕНЬКЕ кулаком.
Дядя целует САШЕНЬКУ в щечку.
Попробуй только скажи!
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Опять вы за свое? О чем вы это? О чем говорили сейчас?
Усаживается на диван. САШЕНЬКА, смеясь, подсаживается к нему.
САШЕНЬКА. Я не могу, дядя! Он мне кулаками показывает. Я не могу, не могу ничего сказать. Если б Алеша разрешил…
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Алеша, позволь ей сказать!
АЛЕША. Нет!
САШЕНЬКА. Вот видишь! Не могу. Это, дядечка, не моя тайна, Алешкина! Ведь это он раньше был хорошим смешным котенком, а теперь у него есть тайны…
Гладит по рукаву дядю.
Вся наша мужская линия окружена страшными тайнами… А можно, я в душку тебя поцелую? Вот сюда, в ямочку, ниже горла, между ключицами? Здесь душка.
Целует дядю.
А можно еще раз?
Целует.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Ну хватит, хватит.
САШЕНЬКА. Еще раз.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Хватит, Сашенька, ты уж меня зацеловала. Что нового, какие сплетни?
САШЕНЬКА. Да ты, дядя, сплетник?
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Сплетник.
САШЕНЬКА. Ну хорошо…
АЛЕША, стараясь, чтоб этого не видел дядя, помахал ей письмом и погрозил кулаком.
Лизочка выходит замуж!
АЛЕША (стукнув себя по коленкам). Черт!!
САШЕНЬКА (быстро). Она отказала Алешке и выходит теперь замуж!
АЛЕША колотит себя по коленкам.
АЛЕША (кричит). О, черт, черт, черт!
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Это правда?
САШЕНЬКА звонко хохочет.
АЛЕША. Правда! Это правда! Перестань смеяться! Черт! В этом нет ничего смешного!
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Алеша! Как же это, Алеша?
САШЕНЬКА. Она отказала Алешке и выходит теперь замуж! Она выходит потому, что – деньги! А у Алешки нет денег! У меня нет денег!.. Ты бы, дядечка, конечно, дал нам этих денег, если бы не спустил их все на эту дрянь!.. Правда?
Смеется.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Правда. Дал бы.
САШЕНЬКА. Если б не эта дрянь! Тебе от нее письмо.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Где?
САШЕНЬКА. Вон у Алешки. Подай его сюда, Алешка.
АЛЕША. Деньги!.. Что же, я без денег – нехорош? Хуже, чем с деньгами? А если я украду или зарежу – лучше я тогда буду, с деньгами?
Помолчал и отдал дяде письмо.
ИВАН ПАВЛОВИЧ читает его. Прочитал и положил листок на колени. Аккуратно разгладил ладонью. Молчит.
(С азартом.) Я теперь плакать не стану! Главное начать. Пустить слух по старухам-сводням, что, мол, милые вы мои! – деньги нужны! Сыщутся! Чем невеста старше, тем денег больше! Пускай тогда сразу старуху ищут!
САШЕНЬКА. Да это же неприлично!
САШЕНЬКА тихонечко тащит письмо с дядиных колен, из-под его ладони. А он ей не дает.
АЛЕША. Какие еще приличия? Пошла прочь, здесь деньги лежат!
САШЕНЬКА. Да ведь у старух гречишные пятнышки по рукам!
АЛЕША. А мне что за дело? Не век ей…
САШЕНЬКА. А вдруг заживется?
АЛЕША. Отравить, как крысу! Прочь, старая! Куда ей деваться? И пойдет, и пойдет…
САШЕНЬКА. А ведь она, Алеша, любви запросит!
АЛЕША. Ее деньги, пускай. Но чтоб в темноте, свечку потушить! Свечек не надо!
САШЕНЬКА тянет письмецо на себя.
ИВАН ПАВЛОВИЧ (резко). Ты мне мешаешь!
САШЕНЬКА. Я не буду. Я не буду.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Который теперь час?
Голос у него неприятный, как будто бы он сейчас где-то в конторе или на вокзале.
АЛЕША. Четверть шестого.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Сколько?
АЛЕША (мягко). Четверть шестого.
Пауза.
(С жаром.) Старухе можно с молодыми изменять! Она, конечно, станет угрожать самоубийством. У молодых и у старух здесь порядок один!
Дядя вновь читает письмо.
САШЕНЬКА следит за его шевелящимися губами.
И АЛЕША следит.
(Дождавшись конца беззвучного чтения.) Весь дом полон смерти! Ножницы, серные и фосфорные спички, ножи и вилки, уксус, спицы и вязальные крючки, толченое стекло, мышьяковые шарики, пояс от халата, турецкая сабля над диваном, с четвертого этажа в пролет, под извозчика, в реку, в бане угорела…
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Который теперь час?
АЛЕША. Половина шестого, наверное.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Сколько?
Молчат.
АЛЕША (рассмеявшись). Вы, конечно, знаете, что все старухи – страшно подлые! Старуха, например, может заготовить такое письмо, где – «в смерти винить»!.. Я, конечно, отыщу и изорву его, а у старухи, мол, еще есть, у адвоката!.. Только крепись, только не дай слабины, а то в сумасшедшие палаты попадешь! Тогда Лизочка в реке утопится.
Дядя снова, уже в третий раз прочитывает письмо.
САШЕНЬКА пытается читать его вверх ногами, но ничего у нее не получается. Пауза.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. О чем ты, Алеша, сейчас говорил? Извини, я отвлекся. Который теперь час?
АЛЕША. Я говорю – Лиза в речке может утопиться.
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Какая Лиза? В речке? Отчего? Бог с тобой, я ничего не понимаю. Вот который теперь час, скажи?
АЛЕША. В любой речке! Мало ли теперь речек? Всюду свои есть!
Вошла НЮТА. Прислонилась к косяку.
НЮТА. Ужинать будете?
Они молчат.
Или опять чаю? Или поесть захотели?
Никто ей не отвечает.
АЛЕША. Война по гроб – наш договор! Либо я в сумасшедший дом, либо старуха в гроб: жребий!
НЮТА. Кто в гроб?
АЛЕША. Старуха.
НЮТА. О ком это ты?
АЛЕША. Об старушке об одной знакомой.
САШЕНЬКА, взяв из безвольных рук дяди письмо, прочитывает его. АЛЕША следит за ее губами. Они все, как дети, когда читают, губами шевелят.
НЮТА. А как ее зовут?
АЛЕША. Кого?
НЮТА. Старушку.
АЛЕША. Никак.
НЮТА. А я ее знаю?
САШЕНЬКА передернула плечиками.
САШЕНЬКА. Лошади. Керосиновая лампа. Три мандариновые дольки.
ИВАН ПАВЛОВИЧ (тихо). Перчатки.
САШЕНЬКА. Да, еще перчатки. Еще стаканчик с серной кислотой.
Дядя закрыл глаза. Видно, что он сейчас не здесь, а где-то очень далеко.
САШЕНЬКА села возле его ног на скамеечку.
И НЮТА присела, руки сложила на коленках, поправила фартук.
Тихо.
Так бывает – если самовар на столе перестает шуметь, то становится слышен ход настенных часов.
(Дяде.) Ты где?
Он молчит.
Высоко или низко?
АЛЕША. На воде или на земле?
ИВАН ПАВЛОВИЧ. На земле.
АЛЕША. В лесу или в поле?
ИВАН ПАВЛОВИЧ. В лесу.
АЛЕША. У воды или у горы?
ИВАН ПАВЛОВИЧ. У воды.
АЛЕША. День или ночь?
ИВАН ПАВЛОВИЧ. Ночь. А который теперь час?
Пауза.
АЛЕША. Без четверти шесть. А что в письме? Я прочту? Можно?
АЛЕША поспешно берет письмо, читает.
НЮТА. А я вот где, угадайте? Ни в городе, ни в лесу. Ни день, ни ночь. Церковь видна и птички поют… Фу ты, сама все сказала…
АЛЕША читает письмо.
АЛЕША. «Участь моя решена! Я не могу больше находиться рядом
