Ответ пришёл мгновенно: фото его стола с подаренной ею кружкой. «И кусочек тебя в Москве».
Они снова почувствовали связь.
однажды ночью Алиса проснулась от кошмара. Ей снилось, что она вернулась в Петербург, а Марк не узнал ее. Что он смотрел на нее пустыми глазами и спрашивал: «А вы кто?»
Она села на кровати, обхватив себя руками, и тихо плакала. Плакала, потому что любила его так сильно, что это было больно. И потому что не была уверена, хватит ли этой любви, чтобы пережить разлуку. Утром она посмотрела в зеркало на свое опухшее от слез лицо и поняла — так больше нельзя. Она не может просто ждать, когда закончатся эти три месяца. Она должна жить здесь и сейчас.
Она набрала номер Даши.
— Слушай, — сказала она, не здороваясь. — Мне нужна твоя помощь.
— Что случилось? — встревожилась подруга.
— Я тону. И мне нужен спасательный круг.
Они проговорили час. Даша, как всегда, не давала советов, а просто слушала. И этого оказалось достаточно. После разговора Алиса почувствовала себя немного легче.
Вечером, когда Марк позвонил, она не стала говорить ему о своем кошмаре и слезах. Вместо этого рассказала о новой задумке — перевести не только стихи, но и написать небольшое эссе о современной итальянской поэзии для российского литературного журнала.
Вечером она не стала рассказывать Марку о кошмаре. Вместо этого поделилась идеей: не только переводить, но и написать эссе о современной итальянской поэзии.
— Блестящая идея, — поддержал он, и в его голосе вновь появились знакомые искорки. — Ты же всегда говорила, что хочешь не просто переводить, но и анализировать.
— Да, — улыбнулась она. — Пора начинать.
Разговор пошёл легче, словно её решение жить полной жизнью сократило расстояние между ними.
На прощание Марк сказал:
— Знаешь, я горжусь тобой. Но сегодня особенно.
— Почему?
— Потому что ты становишься сильнее. И я становлюсь сильнее, глядя на тебя.
Глава 37. Визит
За неделю до Рождества Милан погрузился в предпраздничную суету. Витрины сверкали гирляндами, на площадях устанавливали рождественские базары, а воздух пропитался запахом жареных каштанов и глинтвейна. Алиса привыкла к своему новому ритму: утренний кофе в маленьком баре рядом с домом, где бариста уже знал ее заказ; долгие часы работы над переводами; вечерние прогулки по украшенному городу.
Она нашла утешение в рутине. Работа продвигалась — трудный цикл стихов был почти готов, эссе для российского журнала приняли к публикации. Она даже начала писать собственные заметки о жизни в Милане, полные иронии и наблюдательности. Иногда, перечитывая их, она узнавала в них свой голос — тот самый острый, насмешливый голос, который почти утратила в первые недели одиночества.
Их с Марком разговоры стали более насыщенными. Она делилась с ним своими наблюдениями, он — бизнес-идеями, которые теперь комментировала с присущей ей проницательностью. Они снова нашли общий язык.
В четверг вечером, закончив работу над особенно сложным текстом, Алиса решила порадовать себя ужином неподалеку. Она уже привыкла ужинать одной — с книгой или блокнотом в руках. Сегодня она взяла с собой томик Умберто Эко на итальянском, купленный накануне.
Территория была полупустой — несезон. Алиса заняла свой привычный столик у окна и заказала пасту с трюфелями. Она углубилась в чтение, когда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.
Подняв глаза, она увидела его. Марк стоял в дверях траттории в темном пальто, с небольшим рюкзаком через плечо. На его лице была усталость, но глаза светились таким теплом и радостью, что у нее перехватило дыхание.
Она медленно встала, не веря своим глазам. Он подошел к ее столику, и они несколько секунд просто смотрели друг на друга, словно проверяя, не мираж ли это.
— Привет, — наконец сказал он, его голос был тихим и хриплым.
— Ты... как? — она не могла вымолвить больше.
— Сюрприз, — он улыбнулся, и эта улыбка разгладила морщины усталости на его лице. — Я отменил все встречи. Сказал, что у меня семейные обстоятельства.
Он произнес это так же, как тогда, когда неожиданно появился в ее квартире в Петербурге. И так же, как тогда, у нее навернулись слезы.
— Идиот, — прошептала она, обнимая его. — Совершенный идиот.
Он прижал ее к себе, и в этом объятии было все — и тоска прошедших недель, и радость встречи, и обещание того, что они все еще могут быть вместе, несмотря ни на что.
Когда они наконец разомкнули объятия, Алиса отвела его к своему столику.
— Ты должен быть голоден, — сказала она, давая знак официанту.
— Голоден по тебе, — ответил он, не отрывая от нее взгляда. — Ты выглядишь... по-другому, — сказал он, изучая ее лицо.
— Я чувствую себя по-другому, — призналась она. — Иногда страшно, иногда одиноко... но я научилась быть с собой. И это... это хорошо.
После ужина они пошли к ней. По дороге Марк смотрел на украшенный город, и на его лице было выражение, которого она раньше не видела.
— Я никогда не видел Милан таким, — признался он. — Всегда только отели, офисы, переговорные...
— Теперь ты видишь его моими глазами, — улыбнулась она.
В ее квартире он огляделся с интересом.
— Уютно, — сказал он, как тогда в Петербурге. — Похоже на тебя.
Он снял пальто, и она увидела, как он похудел, как заострились его скулы.
— Ты не ел? — обеспокоенно спросила она.
— Не было времени. Да и аппетита не было.
Она повела его на кухню, начала готовить простой ужин — пасту с соусом, который научилась делать у одной из соседок. Марк сидел на кухонном стуле и смотрел на нее.
— Что? — спросила она, помешивая соус.
— Просто смотрю, — он улыбнулся. — И думаю, как же мне повезло.
После ужина тишина в маленькой квартире была густой и звонкой, как хрусталь. Они стояли посреди комнаты, не решаясь сделать первый шаг, будто физическое расстояние в сантиметрах все еще продолжало те тысячи километров, что их разделяли. Воздух вибрировал от невысказанного.
Марк первым нарушил молчание. Он не потянулся к ней, а лишь коснулся кончиками пальцев ее запястья, там, где под тонкой кожей бился пульс. Прикосновение было вопросом. Все еще моя?
Ответом Алисы стал ее взгляд — темный, бездонный, полный той же тоски, что грызла его все эти недели. Этого было достаточно. Он шагнул ближе, и пространство между ними исчезло, растворилось в первом, долгом, пожирающем поцелуе. В нем не было нежности — лишь голод, дикий и всепоглощающий, жажда стереть в порошок память о бесчисленных одиноких вечерах.
Они двигались к постели, спотыкаясь о разбросанные вещи, не размыкая губ. Одежда сдавалась под их пальцами — не с стыдливой робостью, а с отчаянной решимостью добраться до сути, до кожи, до тепла. Его рубашка упала на пол, ее блузка скользнула с плеч. Каждый освобожденный сантиметр был маленькой победой над разлукой.
— Три дня, — прошептал он, отстраняясь. — У меня есть только три дня.
— Тогда давай не будем тратить их на разговоры, — улыбнулась она, притягивая его к себе.
Он прижал ее к прохладной простыне, и на миг оторвался, чтобы окинуть ее взглядом — этим тяжелым, изучающим взглядом, который видел не только тело, но и следы усталости под глазами.
— Ты вся дрожишь, — прошептал он хрипло, проводя ладонью от ключицы до бедра.
— Это не от холода, — выдохнула она в ответ, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя бледные полумесяцы.
И тогда осторожность его поцелуи стали жарче, требовательнее, перемещаясь с ее губ на шею, на грудь, выжигая на коже историю своего возвращения. Она отвечала ему с равной силой, ее тело не принимало, а требовало, аркой изгибаясь навстречу, каждый мускул кричал о признании и прощении. Когда он наконец вошел в нее, долгий, глухой стон вырвался из них двоих одновременно.
Когда волна накрыла их, смывая остатки напряжения, это не был взрыв, а медленное, тотальное затопление. Они застыли, слившись воедино, слушая, как бешеный ритм сердец постепенно замедляется, возвращаясь к синхронному, ленивому стуку.
