о котором друг Николай сказал бы: «Гад, гадская рожа».
Я оставил их там, а сам пошел домой. Достал свой список из пяти имен, вычеркнул оттуда четырех, против же одного поставил крест.
Я набрал номер, подошла его жена. Едва сдерживая смех, я объяснил ей ситуацию.
– Кто говорит? – закричала она, но я спокойно положил трубку.
Теперь можно положить ногу на ногу и ждать событий. Тайное само откроется мне, и для этого не нужно больше ломать голову. Я сделал шаг, и дорога сама поведет меня от незнания к знанию.
Вечером она нервно говорила по телефону, а потом разбила случайно чашку и так плакала, что я долго не мог ее утешить. «Что-нибудь случилось?» – спросил я. И она ответила: «Ничего». «Ничего так ничего, – сказал я, – в конце концов, „ничего“ означает „ничего“, и причин для беспокойства нет».
Она не спала всю ночь, набирала номер, но в ответ ей швыряли трубку.
Я лежал в темноте и думал о том, что он знает обо мне все. Что я могу читать лишь те книги, которые уже читал однажды. Что ем неаккуратно, что зрение у меня минус два и на животе шрам после аппендицита. Я не знаю, что еще она рассказывала ему и какова мера его любознательности. А я не знаю о нем ничего.
На следующий день, когда она вышла из дома, я двинулся за ней. Он уже ждал ее. Они встретились по-деловому, как сообщники, довольно сухо, не как любовники. По его виду я сразу понял: звонок мой имел последствия.
Я шел за ними, и у меня давно не было такого хорошего и бодрого настроения. Мне нравилось, что шаг мой упругий, что хорошие на мне ботинки, толстая и непромокаемая у них подошва, что я смело ступаю прямо в лужи, не обходя и не перепрыгивая через них. Мне хотелось догнать их и расхохотаться им прямо в лицо. Я ехал с ними в вагоне метро, прячась за спинами высоких пассажиров. Лица у них были несвежие, они не говорили друг с другом, она смотрела в черное окно вагона, а он на концы ее туфель.
Еще вчера у них были совсем другие лица, оба они были моложе и привлекательнее, лица их были чуть глуповатыми, как это положено всякой красивой паре.
Я рассмотрел его и подумал: «Вот, значит, о ком думала она по ночам, лежа рядом со мной. А в моменты нашей близости я был не я, потому что в ее воображении на время приобретал его лицо. Зачем менять шило на мыло, ради чего, хотел бы я знать?»
Они ехали до Теплого Стана. Мы поднялись наверх и сели в автобус. Они с задней площадки, а я с передней. Она попрежнему безучастно смотрела в окно, а он – тупо в пол. Им не хватало ума оглядеться по сторонам. И мне это не пришло в голову, иначе я бы понял, что не только я их веду, но кто-то ведет и меня.
Они вышли из автобуса на Голубинской улице. Осторожно, по всем правилам кино, я вошел за ними в подъезд. Он долго возился с незнакомым замком.
Я остался на лестнице. «Лично тебя это никак не касается, – говорил я себе, – ты фигура служебная, тебе назначена роль мужа и нужно исполнить ее, это всего лишь роль, а тебя здесь нет».
Наконец я ощутил радостное возбуждение и, поняв, что пора, позвонил в дверь.
В прихожей я увидел лыжи, которые неизвестно кто предательски поставил в угол. «Странно, ведь ранняя еще осень, куда же они лыжи навострили?»
Он – герой-любовник! – стоял передо мной босиком и в одних трусах, он втягивал живот, чтобы тот не выпирал белым мячиком навстречу мужу.
Я был всего лишь чей-то муж, не более, вел себя глупо, позорно, сообразно роли.
В ее глазах не было страха, одно лишь бесстыдное любопытство, что вот сцепились из‐за нее два мужика и что теперь будет?
Я ударил его лыжной палкой, которая была ни к черту, тут же сломалась. Он смотрел на меня с изумлением, и я был польщен: ярость человека в очках – это вам не шутки!
Я поднял с полу короткий обломок палки, где на конце был острый трехгранный шип.
– Это чужая квартира, – сказал он.
Я упер острие ему в живот.
– Чья же? – спросил я, глядя, как на животе сделалась ямка. Он тоже смотрел, как перемещается лыжное острие по его животу, оставляя после себя ямки и белые полосы, которые после белого тут же становятся красными.
– Какая разница чья? – сказал он. – Мне будет неудобно, если… – и он провел босой ногой по белому ковру.
Я подумал, что он прав: не грязнить же ковер в самом деле? Посмотрел на вспотевший его лоб, к которому прилипла прядка волос.
И ушел.
На лестнице я нос к носу столкнулся с женщиной, которая отпрянула от двери, увидев меня. Она скалила зубы и рычала, и я понял, что это была его жена. «Лучше б следил за своей сучкой, чем звонить женам!» Я уступил ей подход к двери, услужливо нажал на звонок.
Я шел по Голубинской улице и думал: «Зачем люди вешают себе на шею такие трудности, как белый ковер, как, должно быть, это хлопотно».
Я успел рассмотреть его кроссовки, в них были вложены ортопедические стельки. Только зачем мне это знать? А он? Зачем ему нужно было знать, что я неаккуратно ем по утрам и могу читать только то, что уже читал? Это совершенно его не касается! Совершенно не касается меня, как отмывали бы хозяева свой белый ковер, раз вздумалось им давать ключи кому попало.
Нехорошо, что в руках у меня до сих пор обломок лыжной палки, и я спрятал его в рукав.
– Почему мне наставили рога? Чем я так плох? Почему всякая женщина будет несчастна со мной?..
Вот раскрыта измена, и сделано это блестяще: пала, казалось бы, завеса, но ни на один вопрос нет ответа! Вместо этого я узнал кучу ненужных и неприятных подробностей, вроде чьей-то больной ноги, трусов в полоску, ортопедических стелек в кроссовках и как стирать белый ковер…
Ненужное, унижающее меня знание, мне заговаривают зубы, и я по-прежнему в дураках!
Непроглядная тьма объяла меня, и мне пришлось долго плутать, прежде чем я вышел к метро.
А потом был развод. Судья, секретарь, мелкие чиновницы суда были некрасивыми, неаккуратными женщинами с серыми, немножко собачьими лицами, с нехорошей кожей и неухоженными руками. Ни одна из них не имела ни мужа, ни детей, никем и никогда не была любима, даже своей матерью. Они ненавидели меня всей сворой, с женской какой-то дотошностью.
Нас развели, и мы стояли в коридоре. Она спросила:
– Почему ты хотел от меня избавиться?
Я даже обомлел, услыхав такую чушь, но отвечать ей не стал.
Мы вышли на улицу, и я спросил ее:
– Зачем тебе понадобился он?
Сначала она не хотела говорить, а потом все-таки решилась.
Но у меня была хорошая реакция и я успел опередить ее!
– Нет! – сказал я ей. Получилось немного громко, и на нас стали оглядываться прохожие. – Скажи: из‐за денег, из‐за выгоды или из‐за квартиры, ведь у него хорошая квартира, лучше нашей? Или из‐за дачи, из‐за машины, потому что он умнее меня, талантливее и добрее! В конце концов, аппарат у него лучше, чем у меня! Только не говори: любовь.
И она не стала этого говорить.
Мы простились, и она ушла. Я покурил и тоже пошел. Но потом как-то запнулся на ровном месте и упал. Неудачно, прямо в лужу, потому что с утра шел дождь и луж, как назло, было полно. Меня
