глаз. Он наблюдал за тем, как Элизабет прикусывает нижнюю губу от сосредоточенности, за тем, как прядь волос падает ей на лицо, и она машинально сдувает ее. Для него, человека, который всю жизнь избегал чужих прикосновений, это было откровением. Ему нравилось быть уязвимым перед ней. Нравилось позволять девушке заботиться о нем.
— Нет, серьезно, о чем ты думал, когда ломал стальную решетку голыми руками? — бубнела Элизабет, нанося прозрачную мазь на глубокую царапину. — Ты мог сломать пальцы! Как бы ты тогда писал код такими руками?
— Все, что нужно, я уже написал, — Залман продолжал следить за каждым ее движением. — А решетку я бы выломал даже зубами, если бы потребовалось. Вейн стоял слишком близко к тебе, моя симпатическая система потребовала немедленного устранения угрозы.
Элизабет слабо улыбнулась, переходя к его левой руке.
— Эта твоя система абсолютно безрассудна.
Она закончила обрабатывать раны. Осторожно, чтобы не причинить боль, девушка поднесла его забинтованные костяшки к своим губам и оставила на них легкий трепетный поцелуй. Залман втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Маскулинный контроль, который он пытался сохранять, пока она обрабатывала его раны, рухнул в одно мгновение от этого невинного, но такого глубокого жеста. Залман перехватил руки девушки, он потянул Элизабет на себя, заставляя ее сделать шаг вперед, сводя к минимуму пространство между ними двумя. Его руки легли на воротник ее туники.
— Ты сняла мой браслет, Королева, — тихо, глядя ей в глаза, произнес Залман. — Позволь мне снять с тебя все остальное. Я хочу полностью стереть «Апейрон» с твоей кожи. Навсегда.
Элизабет посмотрела в его потемневшие глаза, и ее сердце пропустило удар. Это был первый раз, когда им не нужно было никуда спешить, не нужно было прислушиваться к шагам охранников «Апейрона». В их распоряжении была целая ночь, огромный пентхаус, настоящий огонь в камине и безграничная свобода.
— Стирай, Залман, — выдохнула Элизабет, откидывая голову назад. — Стирай все.
Залман не заставил себя просить дважды. Его пальцы, забинтованные белой марлей, легли на верхнюю пуговицу форменной туники девушки. Обычно выверенные до миллиметра движения сейчас были слегка дергаными, демонстрирующими сдержанное нетерпение. Залман расстегнул первую пуговицу, вторую, третью… Когда ткань разошлась, обнажая серебряный кулон, все еще висящий у Элизабет на шее, мужчина осторожно снял его через голову и отложил на мраморную столешницу раковины. Символ их бунта был сейчас не к месту. Тяжелая ткань с тихим шуршанием упала на пол ванной комнаты, следом отправились и форменные брюки. Элизабет осталась перед Залманом в одном хлопковом белье, девушка стояла в ярком свете ламп ванной комнаты, обхватив себя руками за плечи. Несмотря на всю смелость ее слов считанные секунды назад, нагота перед этим мужчиной в таком освещении заставила Элизабет смутиться, ее кожа покраснела. Она не считала себя идеальной моделью с обложки глянца, и если полумрак придавал ей уверенности, то эти лампы, представляющие ее словно флакон селективных духов на полке парфюмерного магазина, вгоняли в краску.
Залман увидел, как Элизабет тревожно опускает глаза и пытается прикрыться. Для него это было недопустимо. Он не хотел, чтобы она пряталась, ни сейчас, ни когда-либо еще. Мужчина плавно поднялся с края ванной и подошел к ней вплотную, не давая шанса отступить. Его сильные руки легли на запястья Элизабет и мягко, но непреклонно развели их в стороны, заставляя девушку раскрыться перед ним.
— Ты прекрасна, — голос Залмана обволакивал ее, как бархат. — Каждая линия, каждая погрешность, которую ты считаешь недостатком. Не прячь от меня то, что я считаю совершенством.
Он наклонился и коснулся губами левого плеча девушки. Элизабет тихо ахнула, закрывая глаза, пока Залман медленно прокладывал дорожку из поцелуев от плеча к шее, задерживаясь на пульсирующей венке. Его легкая щетина дразняще царапала чувствительную кожу, вызывая волну мурашек, бегущих вдоль позвоночника.
— Идем, — прошептал он Элизабет на ухо, отстраняясь, после чего взял девушку за руку, переплетая свои пальцы с ее, и повел из ослепительно-яркой ванной комнаты в полумрак гостиной. Здесь царили глубокие тени, разгоняемые лишь красно-золотыми отсветами живого пламени в камине и далекими огнями ночной Женевы за окном. Ворс бордового ковра приятно щекотал ступни. Воздух был напоен запахом дров и терпкого вина.
Залман остановился перед самым камином, где на полу все еще валялись разбросанные подушки. Он повернулся к Элизабет и притянул ее к себе. Теперь, когда между ними не было преграды в виде ее формы, контраст их тел стал еще более очевидным. Элизабет сама потянулась к мужчине, ее руки скользнули по его плечам, зарываясь в слегка влажные волосы на затылке. Поднявшись на цыпочки, девушка встретила его поцелуй. Залман целовал ее глубоко, тягуче, исследуя вкус ее губ, отдающий нотками вина. От этой пьянящей нежности у Элизабет подкашивались ноги. Пальцы девушки сжались на плечах Залмана, когда его руки заскользили по ее спине. Ладони очертили изгиб талии, спустились к бедрам. Залман изучал ее как величайшую драгоценность, боясь пропустить хоть один дюйм.
Одним легким движением он подхватил Элизабет под бедра. Девушка инстинктивно обхватила его талию ногами, и он плавно опустился вместе с ней на толстый ковер перед камином. Элизабет оказалась лежать на спине, утопая в подушках, а Залман навис над ней, опираясь на руки. Отблески пламени играли на его рельефных мышцах, делая мужчину похожим на античного бога, сошедшего с пьедестала. Залман не спешил, он словно поставил себе цель довести Элизабет до безумия, не прибегая к грубой силе. Его пальцы нащупали лямки ее белья, игриво оттягивая их в сторону.
— Ах, да… В прошлый раз ты ведь так и не дала мне договорить, — ухмыльнувшись краем губ, тихо произнес Залман, заглядывая в глаза Элизабет. — Твоя терморегуляция не имеет ничего общего с тем, как красиво ты горишь… Элиза.
Не давая ей возможности толком прочувствовать сказанное им, Залман наклонился к ее лицу, но не стал целовать девушку в губы, хоть она и прикрыла глаза в ожидании поцелуя. Вместо этого он опустил голову ниже и нашел пульсирующую ложбинку между ее ключиц. Залман начал медленно и методично покрывать ее тело поцелуями, спускаясь все ниже. Элизабет же извивалась под его влажными и горячими губами, ее пальцы лихорадочно бегали по спине и затылку мужчины. Дарящие чувственное тепло ладони Залмана скользнули ниже, очертив линию талии девушки, и замерли на бедрах. Он потянул вниз тонкую полоску кружева, последнюю преграду, разделявшую их, и она исчезла, словно ее и не было.
В отблесках камина, раскинувшись на бордовом ковре, Элизабет казалась воплощением самой стихии — живым пламенем, сотканным из игры света и
