тени. Залман застыл, не в силах отвести взгляд, в его глазах читалось священное благоговение, смешанное с острым, почти мучительным голодом. От этого безмолвного обожания внутри Элизабет что-то томительно и нежно сжалось, волной прокатившись по телу. Все ее существо тянулось к нему, искало единения.
Приподнявшись на локтях, девушка встретила потемневший взгляд Залмана. Там, где раньше жили цифры и сложные расчеты, теперь в языках пламени пылало ее отражение.
— Твоя очередь, Залман, — голос Элизабет прозвучал тихо, но в нем слышался призыв, обращенный к белому полотенцу на его бедрах. Губы мужчины тронула полуулыбка, от которой так часто замирало ее сердце. Он выпрямился, одним движением сбросив с себя лишнее, и Элизабет замерла. Строгая красота линий тела Залмана завораживала. От мысли, что этот человек, привыкший повелевать реальностью, сейчас беззащитен перед бурей чувств к ней, Элизабет ощутила головокружительный прилив нежности и невысказанной власти. Она протянула к нему руки, и Залман опустился рядом, заключая ее в кольцо своих объятий. Между ними не осталось расстояния, только тепло, говорящее громче любых слов. Девушка прильнула к нему, ощущая надежность и покой в этой близости, биение его сердца отдавалось в ее груди гулким эхом, а каждое прикосновение рождало волны трепета, пробегающие по коже.
Элизабет распахнула глаза от внезапно накативших новых ощущений. Залман смотрел на девушку сверху, и в этом взгляде читалось бесконечное узнавание, словно он видел саму ее душу. Он медленно сократил последнее разделявшее их пространство, и Элизабет тихо выдохнула, почувствовав, как все ее существо наполняется им — его жаром, пульсом, всей его сутью. Это было похоже на возвращение домой, которого она никогда не знала. Все тревожное, все мысли об «Апейроне», интригах Сфорцы и возможных проблемах, растворились без следа. Остался только Залман Левин — бережный, но неотвратимый, как сама судьба. Его руки, упертые по обе стороны от ее головы, дрожали от внутреннего напряжения. Мужчина замер, давая Элизабет время вместить в себя это новое ощущение, и дышал тяжело, словно сдерживал целую вселенную, готовую обрушиться на них.
— Ты… невероятна, — прошептал Залман, касаясь лбом ее плеча.
— Прошу, только не останавливайся, — отозвалась девушка, прижимаясь ближе, пальцами скользя по его спине, приглашая его продолжить путь, который они начали вдвоем. Для Залмана это стало ответом, которого он ждал. Он начал движение, медленное, подобное ритму волн, накатывающих на берег. То отступал, то возвращался, и каждый раз это вызывало у Элизабет тихий стон, срывающийся с губ. Она обвила Залмана ногами, стараясь стать еще ближе, раствориться в нем до конца. Тишину пентхауса нарушал лишь треск поленьев, их сплетенное дыхание и музыка двух сердец, бьющихся в унисон. Для Залмана, чей разум вечно жонглировал формулами и парадоксами, этот миг стал единственной доступной тишиной. Он не думал о законах физики, он постигал ее — тепло и трепет, ее сбивчивый пульс, который теперь расшифровывал безо всяких приборов. Залман склонился, укрывая Элизабет собой, и принялся благоговейно целовать ее плечи, шею, линию подбородка, словно ставил невидимую подпись на самом бесценном договоре.
— Элиза… — имя девушки срывалось с его губ, когда их ритм становился все более всепоглощающим. Элизабет перестала ощущать границы реальности, отсветы камина слились в одно золотое сияние за ее закрытыми веками. Внутри росло и ширилось чувство невероятной полноты, это было слияние на каком-то запредельном уровне, с человеком, который познал каждую ее грань, каждую трещинку, и все равно смотрел с неприкрытым обожанием. Пальцы Элизабет сжались на плечах Залмана, она выгнулась навстречу, готовая шагнуть за край. Залман угадал этот миг по тому, как затрепетало все ее существо, уловил ее безмолвный ритм и, подстраиваясь под него, повел ее к вершине, властно и самоотверженно.
— Да, любовь моя, — томно прошептал он, глядя в ее бездонные глаза и видя там рождающуюся бурю. — Доверься этому, отпусти все!
Наслаждение накрыло Элизабет всепоглощающей теплой волной, унося все тревоги и страхи. Она задохнулась беззвучным криком в плечо Залмана, удерживая его в объятиях, переживая эту вечность, что длилась несколько мгновений. Для Залмана этот ее свободный полет стал точкой невозврата. Последние остатки его выдержки растаяли, мужчина устремился за Элизабет следом, принимая эту бурю внутрь себя, и с приглушенным стоном, в котором слились боль и избавление, погрузился в свет вместе с ней. А затем, обессиленный и умиротворенный, опустился на нее, уткнувшись лицом в спутанные волосы девушки, словно находил убежище от всего мира в ее аромате.
Они лежали на толстом ковре, сплетенные вместе, не в силах пошевелиться. Воздух в гостиной, казалось, стал еще гуще от жара их тел. Сердца бились в сумасшедшем ритме, постепенно замедляясь и синхронизируясь. Элизабет обнимала Залмана за влажную от пота спину, лениво перебирая пальцами. Он приподнялся на локтях, и посмотрел на ее раскрасневшееся лицо, разметавшиеся по подушкам волосы и припухшие губы. Залман наклонился и невесомо поцеловал ее в лоб.
— Я люблю тебя, Элиза, — произнес он. Вот так просто, без метафор и живописных оборотов. Как обычный мужчина, говорящий это самой важной женщине в своей жизни. Элизабет улыбнулась, бережно обхватывая его лицо ладонями.
— И я тебя люблю, Залман…
Мужчина аккуратно улегся рядом, притягивая Элизабет в свои объятия. Он укрыл их обоих толстым пледом, который стянул с дивана, и они так и заснули прямо там, на полу перед камином, под треск поленьев. Их сон теперь не контролировался расписанием или страхом, теперь это был сон абсолютно свободных людей.
* * *
Элизабет проснулась не так, как обычно, от вибрирующего будильника клиники. Девушку разбудил яркий солнечный свет, бьющий сквозь панорамные окна. Медленно приоткрыв глаза, она посмотрела по сторонам. Элизабет лежала в мягкой кровати с хрустящим от свежести, белоснежным бельем. Видимо, Залман перенес ее сюда посреди ночи, пока она спала. Комната была залита золотистым утренним солнцем. Но самым удивительным сейчас казался стоящий здесь запах.
Пахло свежесваренным кофе. Самым настоящим, крепким, запрещенным в «Апейроне» кофе! Мгновенно оживившись, Элизабет повернула голову. Залман сидел в кресле у окна. На нем были надеты черные брюки и белая рубашка, он выглядел невероятно свежим, отдохнувшим и пугающе красивым. В одной руке Залман держал чашку с дымящимся кофе, а в другой планшет, по экрану которого быстро бегали строчки текста. Заметив, что Элизабет проснулась, он отложил планшет на столик и подошел к кровати. Его губы дрогнули в теплой улыбке. Залман сел на край матраса и протянул девушке вторую чашку, стоящую на прикроватной тумбочке.
— Доброе утро, — сказал он, передавая ей горячую кружку. — Твой уровень кортизола, должно быть, упал до исторического минимума, Элиза.
