к кровати, упёрла свои крутые кулаки в не менее крутые бока и заголосила:
– Пьянь проклятая! Зачем ты нажрался, как свинья?! Ведь просила же тебя, выродка: давай сначала зарежем кабанчика и доведём его до ума. Так нет же! Сволочь. Напился, скотина. Кабанчик в огороде бесхозно висит. Соседка того гляди полтуши отрежет, на нас дураков глядя. – Она подняла руки кверху и почти завыла: – За какие грехи Бог послал мне такое наказание. Вставай, алкаш. Я тебе не дам опохмелиться ни за что на свете!
Иван Дубинкин перевёл глаза на свою родную жену и опять совершил глупость. Он сказал то, что подумал ещё вчера, перед тем, как выпить последний стакан с разбавленным спиртом.
– Ничего с кабаном не станет. Соседка – татарка, ей свинина по вере не нужна. А до утра кабану ничего не сделается. Морозы на дворе. Позову Петруху и доделаем. Паяльная лампа есть, а бензину у Петрухи целая канистра в сарае. Сам видел. Лучше налей сто грамм. Вчера оставалось. Страх как болею. Имей сострадание к мужику.
– Я те дам – татарка! – Нинка подскочила к кровати и заложила из крепких пальцев огромную фигу. Скривив гримасу и вытаращив глаза для устрашения, она ещё громче завизжала на всю хату и соседние дворы посёлка: – Вот тебе, а не спирт. Кукиш тебе вместо спирта.
Она остервенело повертела кулаком со сжатыми в фигу пальчиками перед самым носом Ивана Дубинкина и добавила:
– Алкаш проклятый, образина ты немытая. Угробил мою жизнь. Убить тебя мало.
Нинка выпрямилась. Не разжимая кулака, подняла руку вверх и торжественно вынесла фигу из комнаты, повторяя, как заклинание:
– Фигу тебе, а не спирт. Фигу тебе, алкаш.
«Да-а, – подумал Иван Дубинкин, – тяжко с такой женщиной проживать. Никакого в ней понимания нет. А опохмелиться надо, это факт».
Он осторожно сел на кровати. Осмотрел себя и остался доволен. Одеваться было не надо. Как был вечером в штанах и свитере, так и уснул на кровати. Разве что сапоги кирзовые, видимо, старуха сняла. Охая и причитая над тяжёлой мужской судьбой, Иван Дубинкин прошлёпал по холодному деревянному полу в сени и, найдя там грязные сапоги, сунул в них босые ноги. Стельки обдали ледяным холодом, но это принесло облегчение. Голова как-то сразу перестала гудеть. Словно рой пчёл из неё вылетел. Потоптавшись в сенях, согревая босые ноги, он, наконец, вышел во двор дома и глубоко вдохнул.
Утро в посёлке Советск выдалось пасмурным и холодным. Лужи, затянутые льдом, тускло белели чайными блюдцами. По двору гуляли ненасытные куры и клевали разбросанные по жухлой траве грязноватого вида зёрна. Иван Дубинкин, поддерживая свое туловище руками, просеменил к бане проверить, не случилось ли чего с кабанчиком. Нет. Кабанчик висел на железном пруте, который он сам лично принёс с комбината. Не пропил, не сдал в металлолом, а принёс в дом, в хозяйство, прочный толстый прут. Трёх поросят сможет выдержать и его в придачу, ежели подвесить. Кабанчик покачивался на пронизывающем холодном ветру, и его желтоватая шкура приятно смотрелась на фоне облезлых берёз и осин. Иван Дубинкин вспомнил, что ему холодно. Потирая руки, он быстрым шагом пошёл обратно в дом.
На пороге его встретила Нинка.
– Видел, образина? Я всю ночь, как часовой, возле кабана ходила.
Она хотела развить свои обвинения, припомнить мужу его прежние выходки и, наконец, высказать всё, что накопилось, но Иван Дубинкин был не дурак. Зачем слушать о себе то, что он слышал тысячу раз? Он бухнулся на колени перед Нинкой и, умоляюще заглядывая в глаза, заговорил:
– Нинусь! Вчера точно спиртяга осталась. Не могли мы вдвоём с Петрухой литруху уговорить. Ну, не могли, ни в жисть не поверю. Осталось ведь. Плесни в стакан сто грамм. Внутри горит всё. Того гляди умру.
Нинуся оскалилась. Недовольная тем, что муж перебил её, она выдавила сквозь зубы:
– Ни-за-что! Ни-ког-да! Не получишь. Хоть сдохни.
– Нинка! – по-прежнему стоя на коленях, крикнул Иван Дубинкин, пытаясь изобразить дикую злобу на своём помятом с похмелья лице. – Нинка! Последний раз тебя прошу. Мужчина перед тобой на коленях стоит, а ты поганого пойла пожалела. Если не дашь, то пойду и… повешусь.
Нинка подпрыгнула. От возмущения она покраснела до корней волос, как солёный помидор в трёхлитровой банке, и, обращаясь ко всему белому свету, соседям, посёлку и области, закричала так, что у Ивана внутри что-то щёлкнуло:
– Ну во-о– ще! Ах, ты долбень алкогольная! Посмотри на него! Люди добрые! Он, видите ли, повесится! Да вешайся! На одного алкаша в посёлке меньше будет. Чем такого мужа иметь, лучше вдовой свой бабий век коротать.
Она плюнула под колено Ивана Дубинкина и вошла в сени, громко хлопнув дверью. Иван Дубинкин остолбенел. Его не обидел крик и слова Нинки. Это он слышал каждый день, потому что трезвым в последний раз приходил домой два месяца назад, когда в посёлке проводили противоалкогольный рейд, и все точки, продававшие алкоголь, закрылись заранее. Его обидел плевок жены. Такого самолюбие Ивана Дубинкина выдержать не смогло.
– Ах, так! – подумал он. – Ну, Нинуся, я тебе сейчас устрою.
Иван Дубинкин встал с колен, отряхнулся и пошёл к бане. Там, на крыше, лежала у него толстенная верёвка. Целый моток. Приставив лестницу, он залез на баню, нашёл верёвку, слез обратно и принялся за работу. От ненависти, от нанесённой женой Нинкой обиды душа его клокотала. Он отомстит ей самым жесточайшим образом! Иван Дубинкин решил инсценировать своё самоубийство.
Он накинул на железный прут верёвку, приладил её рядом с кабанчиком, подставил под ноги ящик из-под бутылок, продел верёвку под мышками, вывел её из свитера на горло (чуть захлестнув его), а конец завязал на спине. Получилась отличная люлька. Для мягкости Иван Дубинкин подложил внутрь тряпки, надел старую телогрейку, что валялась в предбаннике, и приготовился совершить акт самоубийства.
Повертев головой вокруг, он увидел, как во дворе соседского дома мелькнул платок старухи соседки, татарки Гульнары. Для того, чтобы она увидела, он громко закричал:
– Прощайте, люди добрые! Не поминайте лихом! – оттолкнул ящик и тихо закачался рядом с тушей кабанчика.
Толстые верёвки вонзились в тело под мышками. Иван Дубинкин прижал руки к телу и подумал, что на полчаса его хватит, а больше и не надо. Соседка тётя Гульнара услышала крик Ивана. Он не ошибся. Старуха, сощурив подслеповатые глаза, от неудержимого любопытства узнать что-то новое о соседях быстро просеменила к краю огорода и, едва различив раскачивающееся тело Ивана Дубинкина, громко вскрикнула и со всех ног бросилась через калитку к его
