Олег Юрьев - Стихи и хоры последнего времени

есть город маленький как птичья переносица
на светло-черной и сверкающей реке
чей шелк просвеченный не переносится
на свет прищелкнутый мостами на руке

и плывут напоминая сами
полуутонувшие мосты
корабли с подводными усами
под мостов коробчатые животы

и вздыхает тишина похожа
на воротника сухую ость…

шурши шурши раскрóшенная кожа,
гуди гуди продóлбленная кость

Это родина – тьма у виска,
Это родина – здесь и нигде,
Это ближнего блеска войска
Погибают в колодной воде,

Но загранного неба луна
Над колодой стоит с булавой —
Эта родина тоже одна,
И уйти бы в нее с головой.

Это родина – свет на щеке,
Это запах подушки сырой
И стрекочущий ток на щитке
За дырой, за норой, под горой,

Но сохранного неба луна
Наливает в колоду свой воск.
Эта родина тоже одна.
– И последняя родина войск.

В эту ночь сгорит вода
Вплывшего в луну прудá,
Облачного прýда —
От ночного трута.

Чтоб растлелся это трут,
Его птицы в гнездах трут
Из кривого прута —
И взмывают круто

(Чтоб расплелся этот прут,
Скоро в небе отопрут
Облачные двери —
Но каждому по вере )

Во вторые небеса,
Где лежит, как колбаса,
Кривое солнце ада —
Но нам туда не надо.

Мы останемся с тобой
Там, где молнии пробой
Говорит без коды,
Что есть иные входы.

Когда я, милый твой, умру,
Пропел счастливый Аронзон:
Он слышал цитру, и домру,
И барабаны погранзон.

Настал апрель, и станет май,
Но ты меня не обнимай
Ветвями, полными услады. —
Я тоже слышал те рулады,
Я тоже слышал этот гром
За тем ручьем, за тем бугром:
Так тишина гремит, и цитра
Звенит, как синий пламень спирта.

Пройдет апрель, пройдет и май,
Меня, прошу, ты обнимай
Руками, полными прохлады —
Пускай я слышу те рулады,
Пускай луна в лимонном льду,
Но не скажу, когда сойду
Под шум листвы и Аронзона
Во мглу, исполненную звона.

Я был во Фьезоле и вниз глядел с горы
На облаков морозные шары
Что над долиной розовеют шкварно
И блеск стальных озер и смерти острия
из Ада лезущи С откоса видел я
И сеть дождя кипящую над Арно

Прощай Флоренция ты сердце ты зима
На полдороге вниз где пышет та чума
Я бы и заперся в хибаре
С любимой плачущей о небе голубом
Но что ж теперь Вода кипит столбом
Ад подымается как на опаре

Всю жизнь я слушал, как шуршит вода,
Подскакивая в маленьких фонтанах
И осыпаясь в черноту пруда,
Как облетают свечи на каштанах
И с чирком осыпаются туда
же, в пруд, Как зыбкая звезда
Огни роняет на путях расстанных.

Всю жизнь я смерти говорил: приду.
И вот пришел знакомиться – в апреле,
В том ледяном и солнечном году,
Когда луна сопела еле-еле
сквозь зелень туч, И звезды на ходу
В туманных стеклах плыли и горели,
Как будто горе пели не беду.

И год прошел, и, может быть, прошла
Вся эта жизнь с улыбкою стальною,
Но эта смерть, разъявшая крыла,
Еще их не замкнула за спиною,
Еще звезда расстанная мала,
Еще плывут над елью и сосною
Беззвучных лун колокола.

о боги сколько же вы огня
вложили в косые стёкла зданий
и вéтра полного рыданий
расположили вокруг меня

и белизною без следа
вы лестницы замели как порошей
снегом сдутым с небесного льда
и мглой небесной огнем поросшей

вот света вышнего смеется волна
вот цвета ви́шнева змеятся тени
и ваша смертная весна
как ледяная тишина
ложится на круглые ступени

Наша родина – вода.
Ее черпáют невода,
Вычерпывают неводы.

Мы живем на дне воды.

Наша родина – земля.
Ее, корнями шевеля,
Жрет ночное дерево.
Мы заходим в дверь его.

Наша родина – кино,
Где и сыро, и темно,
И на стенном квадратике
Падают солдатики

В реку, черную, как кровь.
Ты слегка сдвигаешь бровь:
– Это наша родина?
– Это наша родина.

На стене горит река,
У губ моих твоя рука
Без перстнéй и без колец…

Но вроде и это не конец

– Розы, розы, чем ночами пахнете вы,
Чем опрыскан жатый ваш муслин,
На кустах – как сухонькие Пахмутовы,
Над кустами – как сырой Муслим?

– Мы пропахли смердью невещественною,
Мылом дамским, кельнскою водой,
В морге панихидою общественною,
Незнакомою звездой.

– Звезды, звезды, отчего скитальцы вы —
С клюшками алмазными в руке
Мчитесь, как Харламовы и Мальцевы,
Краем неба на одном коньке?

– Оттого скитальцы мы и странники
По небесному пустому льду,
Что горят ночные подстаканники
У тебя в саду.

Облака горят по вырезу,
Заползая за гряду.
Остановите вагон, я вылезу
И домой по рельсам пойду.

Будет сад шелестеть светлеющий,
Будут тускнуть звезды на льду,
Будут пахнуть розы сильней еще,
Чем в том проклятом году.

та ли песенька ночная
сыпется как соль с ножа
смертью розы начиняя,
звезды жизнью творожа.
но обход свой начиная
ее не слышат сторожа

розы áнглийские мокнут
в рое райского дымка
звезды ангельские блекнут
и бегут под облака
звонкой молнией надкокнут
зрачок хрустальный маяка

виноградник вертоградник
слушай песеньку мою
скачет в небе тучный всадник
звезды плачут на краю
а на земле огней рассадник
в черных розах палисадник
ждет чего я еще спою

Вот и запахло бузинным дождем,
Падубным дымом, черемушьим прахом,
Вот и червец за горою рожден,
Страшный закат выпекающий пахом.

Вот мы выходим из наших дверей,
Вот мы встречаем родных и знакомых,
Гладим холодные губы зверей
И обнимаем пустых насекомых.

Вот мы бежим по аллеям к реке,
Бабочек облако бьется на сворке,
Вот загорается мрак вдалеке
И разъезжаются ржавые створки:

Страшен заката дымящий кармин,
Страшен убитый червец поднебесный…
Кем наш чернеющий город храним?
– Ночью одной – всесмиряющей бездной.

полузвёзды-полуоблака
полуптицы-получервяки
так подгорная кипит река
под нагорной глиною реки
полугоры-полугорода
полубиты-полугородки
так угарная горит вода
под бугорным оловом реки
в замедленьи оловянных рек
в заголеньи раздвоённых глин
так и исчезает человек
золотою темнотою мглим
и на парапетах золотых
спят цикады черным мертвым сном
…как старцы троянские на теплых стенáх Илиона…

с тихим фр-р-р пролетела ночница
обезумев от сока луны
чтобы солнечной тьмой начиниться
приспустили деревья штаны
в этот час золоченый но черный
двум стихиям грозит укорот
и воробушек смертью смягченный
улетает от наших ворот

где вы́ где мы́
сквозь пар не вижу я кровяный —
одни сизо-синие холмы
их зачехленные караваны

зачем? куда?
и здесь быть небу синю и сизу
и здесь фыркнет звездная вода
и двинется сквозь землю снизу

мы с-подо льда
напьемся гибельной и звёздной
воды – и станем как звезда
и вы бы с нами… – но поздно, поздно:

еще до тьмы
они шатры свои скатали
и в небо тронулись – с детьми
и домочадцами и скотами

Ложки и плошки дрожат-дребезжат,
Глина и сало исходят парáми,
Ужас с дороги бегущих ежат
В черное небо уходит шарами.

В ночь виноградную катит возок,
Парой цикад запряженный с зарею,
Узок проезд и разнуздан вязок,
Где я последнюю шкурку зарою.

Сало скворчит на ходу, на лету,
Сколько еще до французской границы?
Дым виноградный течет в темноту,
Тихо скрипят на вожжах рукавицы.