Всем известно, что, знакомы с этой истиной простой,
Байрон, Лермонтов и Пушкин вдохновлялись красотой.
Ведь пока не искромсает сердца нам любви клинок,
Что такое наше сердце? Просто мускулов комок.
От зубов твоих слепящих я стихи свои зажёг.
Разве жемчугу морскому уступает жемчуг строк?
Всех сородичей-поэтов я оставлю позади.
Бич любви, свисти нещадно и вперёд меня веди!
Я б от царства отказался. Что мне толку в царстве том?
Чем над миром быть владыкой, лучше стать любви рабом.
О, как сладки муки эти, муки тайного огня!
Есть ли кто-нибудь на свете, понимающий меня?
Нет! Со мной из тьмы влюблённых не сравнится ни один.
Я люблю стократ сильнее, чем Фархад любил Ширин.
Сегодня праздник
Стремится весть быстрей, быстрей: сегодня праздник, праздник!
Откуда радость у людей? Сегодня праздник, праздник!
Сегодня каждый окрылён каким-то светлым чувством.
Мой саз играет веселей: сегодня праздник, праздник!
Смотрю на солнце: хорошо! Наряд надело новый,
И ярче свет его лучей: сегодня праздник, праздник!
Вдыхаю дивный аромат – мир сделался моложе,
Благоуханнее, свежей: сегодня праздник, праздник!
Богатый обнял бедняка. Подумал я невольно:
Расчувствовался богатей – сегодня праздник, праздник!
Стою на берегу реки, воде внимаю шумной,
Она волнуется сильней: сегодня праздник, праздник!
И ветер праздничного дня мне тихо-тихо шепчет:
«Тревоги прежние развей: сегодня праздник, праздник!»
Сенной базар, или Новый Кисекбаш[21]
I
А давай-ка с Карахмета речь начнём!
Не помянут ли, как знать, и нас добром.
Не зайти ли нам напротив поглядеть
Цирк Никитина, где «конная комедь»?
Тут в Казани всех похвальных дел не счесть,
Но такого не бывало даже здесь.
Бог велит – вершится всё в урочный час.
Так Никитин балаган открыл у нас.
В славном цирке мусульманский есть борец,
Дюжий молодец, верзила и храбрец.
Он могуч, как сам Заркум или Салсал,
Он сметливее, чем сам Саит-Баттал[22].
На язык пришёл рассказ, пора дерзать,
Эх, уменья бы хватило рассказать!
Пусть приказчики дивятся, мясники,
Кожемяки, маслоделы, свечники…
На Сенной базар пришёл я как-то раз,
Тотчас тема для рассказа там нашлась.
Тот базар с утра шумит во все концы.
Всюду ловкие торговцы и купцы.
Кто торгует, кто толпится у лотков,
Всюду множество пройдох и простаков.
Тем базар и знаменит с начала дней:
Всяк печётся здесь о выгоде своей.
Вдруг, толкаясь, спотыкаясь – пыль столбом! –
Все к Углу гяуров бросились бегом.
Мусульмане, что ещё случилось тут?
На войну ли, на пожар ли все бегут?
Ну и я за всеми кинулся вдогон.
Глянул в сторону Московской – это сон?
Круглый камень посерёдке мостовой
Катит, схожий с человечьей головой.
Обгоняет эта невидаль, ай-яй,
Полным ходом разогнавшийся трамвай.
А зевакам всех сословий нет числа.
Встало диво у Безбожного угла[23].
Тела нет, а слёзы катятся рекой:
Видно, с плеч главу отсёк гяура меч,
Но язык ещё держать способен речь.
Борода благообразна и бела,
Всех слепя, лучи исходят от чела.
А башка о землю бьётся, нос в пыли.
Души скорбь переполняет: ну, дела,
Чьей же горькая головушка была?
Все заплакали при виде бедняка,
Каляпуши с плачем спрыгнули с лотка;
Шкур дублёных, что валялись под ногой,
«Ах, бедняга! Ах, бедняга!» – слышен вой.
Заливается гора мешков с мукой.
В голос нищенки ревут перед башкой.
Как не плакать, коль бессильны тут слова:
Это ведь единоверца голова!
Кисекбаша излияния горьки.
«Что случилось?» – вопрошают старики.
С горькой миной озирая белый свет,
Горемычная башка даёт ответ:
«Что ж, внемлите, хоть печален мой рассказ.
Хадж свершил я девяносто девять раз.
Был в Хиджазе, побожиться в том могу,
Мекку видел, видел Джидду и Сангу.
Был я гласным в Думе вашей городской,
Десять лет я честью тешился такой.
Из Москвы мои товары шли притом,
Наживал я девять на десять на том.
Дня не помню, чтоб Корана не раскрыл,
В жизни я пятнадцать жён переменил.
Вечерами бегал «к тётенькам в ряды»,
По утрам вершил, как праведник, труды.
Мне сынка, что лучезарен, как луна,
Родила моя последняя жена.
Эти спутники, которых рядом нет,
Утешеньем были мне под старость лет.
Див обоих утащил однажды в ночь,
Долг святой ваш – мусульманину помочь!
Он в колодезь спрятал их на самом дне,
Глаз от горя не сомкнуть отныне мне.
Коль не выручите сына и жену,
Злым проклятьем в Судный день вас прокляну!»
II
Стали деды меж собой держать совет:
«Что же делать? Ведь в стенаньях проку нет!»
Говорят: «Солдат попросим у царя.
Пусть они застрелят Дива-бунтаря».
Говорят: «С запросом шлите Максуди:
Государственная Дума, рассуди!
