class="p1">Бела налила в миску медовухи и дала напиться больному Памяте. Старый гусляр приподнялся на ложе — Зорана подложила ему свернутую шкуру — немного прокашлялся, словно не мог говорить, но затем начал:
— Мне теперь лучше. Хочу сказать вам, друзья, то, что гнетет меня двадцать лет.
Бела и Зорана вышли из горницы, но голос старца вернул их.
— Останьтесь здесь, и вы должны слышать то, что я открою.
Они послушались.
— Владыка Виторад, дай мне руку... а где ты, Ванек? Да благословит вас Святовит! Я уж на ноги не встану, пройдена моя тропка. Как дым, исчезают дни мои, и кости мои выжжены, как очаг. Долго я жил — немного, поди, до сотни зим недостает. Многое видел, многое слышал. Наши роды вокруг Влтавы много претерпели. Приходили враги, были битвы, лилась кровь — но мы всегда снова поднимались за свободу...
Памята закрыл глаза и отдыхал. Быть может, вспоминал героические битвы предков. Потом снова продолжил:
— В наших родах сказывали, что где-то в глубоких лесах предки скрыли великий клад. Сам я смолоду слышал предания, что в семье владыки хранится знание о родовом сокровище. Не знаю — может, это правда.
— Это правда, старый Памята, — серьезно сказал владыка Виторад. — Мой отец доверил мне то, что узнал от своего отца. Я знаю, где спрятан золотой клад, хоть и не видел его со времен своей юности.
— А почему ты никогда не проверил, владыка? — взволнованно спросил Ванек.
— Это не моё сокровище. Оно принадлежит всему роду. Я должен был дать страшную клятву, что по своей воле не прикоснусь к золоту, ибо кто сделает это из любопытства или алчности — умрет. Лишь когда роду грозит беда, когда род бьется за свою землю, за свободу — тогда владыка может безнаказанно взять из клада столько, сколько нужно.
— Ну, теперь, может, ты мог бы помочь себе, милый владыка, чтобы не жить в нищете, — заметил Ванек.
— Не смей, владыка! — прошептал старец.
— Будь спокоен, Памята, — сказал Виторад. — Родовой клад стережет повеление богов. Уж никогда я не буду противиться их воле.
— Но, Виторад, тогда тебе придется рассказать о кладе Катуальде, раз уж он теперь владыка! Ведь детей у тебя нет! — горячился Ванек.
— Я покоряюсь воле богов, — ответил Виторад. — Если они решат против меня, владыкой рода будет Катуальда — и я буду должен рассказать ему о кладе. Боги умеют карать того, кто противится их воле...
— Клянусь Перуном, Виторад, ты не помешался ли? — вскричал Ванек. Он был глубоко возмущен.
— Ведь мне даже некому завещать клад, — печально, но решительно хотел закончить речь тяжко испытанный судьбой Виторад.
— Что ж, милый владыка, послушай еще, — снова начал Памята слабым голосом. — Боги не дали тебе сына-наследника, но дали тебе дочь.
— Не напоминай, Памята, ты рвешь мне сердце! — вскричал Виторад, теребя бороду.
— Ты велел тогда бросить ее в воду. Кто сказал когда-либо, что младенец утонул? Может, спаслось дитя, может, еще живо! — с трудом выкрикивал старец, словно задыхаясь.
— Что ты говоришь? Что моя дочка не утонула? — Виторад взволнованно припал к ложу старца.
— Скажу то, что долго скрывал. Лишь я один пошел тогда проводить дитя в последний путь, и когда батрак собирался бросить малютку в реку, как ему было велено, я сказал ему, чтобы он погодил, ибо солнышко еще не взошло.
Больной гусляр говорил теперь быстрее. Словно хотел сбросить тяжкий груз ответственности, давивший его долгие годы.
— Батрак подождал, а я тем временем набрал кучу хвороста и положил у кромки воды. Солнце озарило небо. «А теперь бросай ребенка!» — сказал я батраку, и он сделал, как поклялся. Бросил дитя в воду, но я подхватил его и положил на плывущую вязанку ветвей. Оттолкнул я убогий плот от берега и долго смотрел, как он плывет по воде... Солнечные лучи целовали бедное дитя, и золотой амулет, что мать повесила ему на шейку, сверкал как звездочка. «Мокошь[17], добрая богиня, да пребудет с тобой, ребеночек», — молился я в слезах на берегу.
Все слушатели в горнице были в крайнем волнении.
Виторад, широко раскрыв глаза, затаив дыхание, внимал странной вести. Ванек расхаживал, насколько позволяло тесное пространство хижины. Его колотила сильная дрожь.
— Бела! — воскликнул он наконец. Подхватил девушку на руки и горячо заглянул ей в глаза: — Белушка моя, солнышко мое!
Бела не могла понять, почему отец вдруг начал так с ней ласкаться.
— Мне остается лишь кое-что добавить! — сказал наконец Ванек, словно одолев в себе тяжкую внутреннюю борьбу.
— И у нас была доченька — в тот год после великого мора. Нашему Миреку было тогда около семи зим. Мы радовались малютке, но она не дожила и до второй луны, и мы схоронили ее пепел в кургане у рощи. Моя Столата плакала о ней непрестанно... Ну вот, иду я как-то утром вверх по реке над порогами проверить снасти, не попались ли угри, и вижу — плывет сюда какой-то хворост. Лезу в воду, чтобы оттолкнуть ветки дальше по течению, чтоб не запутали мне удочки, — и вижу дитя! Жалобно плакало оно, уже наполовину погрузившись в воду. «Гляди, Столата, какую замену шлют тебе боги!» — сказал я жене, принеся младенца домой. И Моймиру показал новую сестренку... Так маленькая Бела осталась у нас.
— Возможно ли то, что ты рассказываешь? — сбивчиво выдохнул Виторад, не в силах перевести дух. — Бела... Бела, ты — моя?
Седой Виторад рухнул от нахлынувших чувств.
Во время рассказа Ванека в горницу вошла Столата. С ягненком на руках слушала она его признание. Теперь она молча утирала полные слез глаза.
— Боги вечные и справедливые! — взывал вновь оживший Виторад. — Благодарю вас! Возьмите двор и все, что у меня есть, в жертву благодарности за то, что вы теперь милостью своей мне даруете! Я нашел оплаканную дочь, нашел новую жизнь. Не перестану благословлять вас, пока жив буду, боги добрые!
Виторад и впрямь воспрянул, словно помолодел. Усталое тело наполнилось новой силой. Он бодро вскочил, обнимал всех, кто попадался под руку, и от радости не знал, что делать. Свою обретенную дочь он едва не задушил в объятиях. Говорил с ней, словно с малым дитятей, гладил по волосам и
