наваленных вещей, утвари, товаров, разбитых предметов, мертвых или раненых бойцов, но взор Катуальды это услаждает, ибо являет его мощь. Он теперь неограниченный повелитель! В сопровождении дружины доехал он до невольничьего рынка, где ныне стерегут пленных.
Военачальник спросил, что повелит король сделать с пленными.
Сперва он должен на них взглянуть. Проехав сквозь их строй, он сказал дружине, что его первый королевский суд будет милостивым.
— Отпустите всех, кто присягнет мне на верность!
Глашатаи объявили пленникам королевскую волю и построили тех, кто обещал подчиниться Катуальде. Таковых были почти все. Осталась лишь малая горстка храбрецов, отказавшихся присягать.
Катуальда с досадой велел привести бунтовщиков пред свои очи.
Солдаты тут же гонят пленных к королю, грубо подталкивая их. Знают, что тем угодят своему господину.
— Ба, кого я вижу? — воскликнул Катуальда. — Это ты, милый Виторад?
И со злорадной усмешкой приказал:
— Повесьте его вон на том дереве!
Солдаты схватили старого владыку и потащили к могучей липе.
Вдруг раздался крик такого отчаянного ужаса, что даже огрубелые солдаты содрогнулись. Из группы пленных выбежала статная девушка и, прежде чем стражники успели ее удержать, бросилась на землю перед конем Катуальды.
— Пощады, пощады старому отцу! — взывает бедняжка.
Катуальда удивлен. Он узнает девушку, которой уже давно жаждет. Это добыча, ценнее прочих! Он улыбнулся.
— Встань, будет по твоему желанию! — воскликнул он милостиво.
Бела ушам своим не верит, что ее мольба исполнена. Встает и хочет благодарить, но Катуальда ее прерывает:
— Отпустите Виторада, пусть идет куда вздумается! Девушку же зорко стерегите и отведите во дворец, где я свершу над ней суд!
Катуальда сам себе дивится, как по-королевски он говорит. Сама судьба, право, давно сулила ему королевский сан.
Владыка Виторад не хотел оставлять дочь во власти Катуальды, хотел остаться с ней. Он сопротивлялся солдатам, но те, невзирая на отпор, уволокли его. Вытолкали за ворота и заперли их за ним.
Старая Пршибина лежит без чувств на земле. Она упала в обморок, едва жестокий Катуальда произнес смертный приговор ее мужу.
Катуальда приказал бросить остальных пленников в темницу. Их продадут в рабство. Повсюду убирают следы утреннего боя. Сгоревшие дома еще дымятся. Груды павших готовят к сожжению.
В королевском дворце готовится буйная попойка.
Квады и тюринги вернулись в свои края. Они пришли поздно. Все уже было решено, и Катуальда победил.
Маробод с верными отрядами отступил в Моравию, но и там не начал ответной войны. Моймир и другие вожди упрекали короля в слабости и указывали, что еще не все потеряно. Но Маробод был слишком преисполнен отвращения от великого предательства своих бывших друзей; он не желал добиваться того, чтобы вновь стать их королем.
«Негоже мне править трусами!»
Он даже видеть не желал землю, где живут люди столь лживые и ненадежные. Через Дие он двинулся дальше на юг и у Виндобоны перешел могучий Дунай. Лишь здесь он вздохнул свободнее. Дома его всё душило.
Разумеется, необходимо было известить римлян, каковы его намерения и почему он вступил с вооруженным отрядом на земли провинции Норик.
И написал Маробод римскому императору:
«Возвышенному императору Тиберию
Маробод, король маркоманский,
братский привет и сие послание шлет.
Да сопутствует милость богов годам Твоей жизни! Я покидаю свою державу, изгнанный предательством, неверностью и алчностью тех, кто не сумел подавить свое себялюбие ради общего дела. Не хочу я сражаться за трон, однажды утраченный, ибо здание, стоящее на гнилых столбах, обречено на гибель. Никогда уже свевы не объединятся в сильную, могучую державу.
Стою я с войском своим на Твоей земле, о Тиберий, и прошу Тебя о дружеском гостеприимстве. Мы устроим здесь новый дом и в тишине и мире будем жить под Твоей защитой.
Вспомни, возвышенный император, что некогда многие народы звали меня к себе как славнейшего из королей, но я предпочел дружбу с Римом. И в дружбе этой пребываю и ныне, когда удача от меня отвернулась. Ведь известно, что Рим не забывает.
Будь здоров, Тиберий!
Твой друг Маробод».
***
Несколько недель ждал Маробод ответа.
Войско спокойно стояло лагерем, а Моймир был как на иголках. День за днем проходил в бездействии, а он не ведал, что стряслось с Белой. Жива ли она? Если бы знать наверняка!
Однажды стража привела к нему двух путников. С радостью приветствовал он отца Ванека и владыку Виторада.
Они поведали ему новости с родины: как Катуальда правит, как он властолюбив и жесток.
— А что с Белой? — нетерпеливо спросил Моймир.
— Ну, об этом мы и хотим тебе рассказать. Она жива и здорова, добрая богиня Мокошь ее бережет. Она осталась в плену с Пршибиной. Белу стерегли, но Пршибина могла ходить свободно, и так приносила нам вести. Знаешь, Катуальда начал к Беле грязно приставать — но она не далась и ударила его ножом...
— Какая она отважная! — заметил Моймир, слушавший с напряжением. — А что было дальше?
— С той поры она в темнице.
— Я освобожу ее во что бы то ни стало! — пылко воскликнул Моймир.
— Потому-то мы к тебе и пришли! — ответили оба странника.
До самого вечера они совещались, что предпринять. Наконец условились, что Моймир попросит отставку и вернется с ними домой, где они сообща попытаются вызволить Белу.
Когда Маробод услышал, что Моймир хочет его покинуть и почему он хочет это сделать, он дружески и с волнением обнял верного воина. Он не стал удерживать его от задуманного. Бела должна быть спасена, и Моймир должен поставить на это всё.
Он позвал писца и велел написать рекомендательное письмо Вибилию, князю тюрингов, в котором заклинал Вибилия, памятуя об их дружбе, во всем поддерживать Моймира против Катуальды — и если потребуется, то и всей военной мощью.
Моймир был глубоко тронут этим доказательством милости Маробода и сердечно простился со своим королем.
Римский император Тиберий был весьма взволнован посланием Маробода.
Он отправился в сенат, где произнес долгую речь о Марободе, свергнутом короле маркоманском. Он напомнил римлянам о его прежнем величии и мощи, напомнил, какие важные услуги тот оказал Риму, укротив необузданность своих подданных.
— Ни Филипп Афинский, ни Пирр, ни Антиох не были для римского народа так опасны, как Маробод в пору своей славы. Да, Рим трепетал — сегодня можно это открыть — перед Марободом, когда тринадцать лет назад он отбросил двенадцать легионов из Герцинского леса.
