Лары, держал обеими богатырскими ручищами снимок и гудел:
– Опять у вас сенсация! Какой Сиверс? Нет, такого не знаю. Сочиняете вы! Это Тарасов, завхоз бывший наш.
– Сережка, ты ненормальный! – воскликнула Лара. – Тебе почудилось.
Она надушилась, надела длинное платье. Сейчас соберутся гости. И вот, в такой день…
– Нет, мне не почудилось, – сказал я и почти крикнул: – Это Сиверс!
«Сиверс, конечно, Сиверс, – проносилось у меня в голове. – Его искали. Тарасов – не настоящая фамилия. Его искали, а он устроился завхозом в институт под фамилией Тарасов… Теперь понятно, кто подменил керны! Да, завхоз, который делал ремонт в хранилище кернов… Где он теперь?..»
Так я объяснил им, – не помню, какими словами, наверно, очень сбивчиво, путано. И тут мне пришел на память тот неизвестный, кто являлся к артисту смотреть письма. Я взял у Константина Игнатьевича снимок.
– Извините меня, – сказал я. – Можно мне его на час-полтора? Пожалуйста!
Крепко держа фотографию, я кинулся в переднюю одеваться. За мной выбежала Лара.
– Прости, Ларка, – сказал я. – За час обернусь. Я к артисту. Ты понимаешь?
– Понимаю, – кивнула она.
– Я скоро, Ларка!
– Ладно. Иди.
– Я покажу ему Сиверса, понимаешь?
– Да. Постой, Сережка. И я с тобой.
– Нет-нет. Тебе нельзя. Ты новорожденная, и вообще…
– Шут с ним. Новорожденная сбежала, – засмеялась она. – Я подколю платье – и всё. Я хочу быть с тобой.
– Ларка!
– Ну что?
Мы поцеловались в передней, с нашими пальто на руках, поцеловались крепче прежнего, но легко, по-товарищески. Как причудливо сплеталось тогда у нас наивное, детское со взрослым, серьезным!
Дорогой я уверял Лару, что это Сиверс приходил к артисту за письмами и, наверное, украл часть. Я снабжал этот рассказ фантастическими подробностями, и Лара, в подколотом вечернем платье, выбившемся из-под пальто, соглашалась и прибавляла от себя.
Артист был дома. Впустив нас в свою комнату, он первым долгом указал на стену, – там в рамке, под стеклом красовалась наша благодарность, подписанная мной, Ларой, Щекиным и Алихановым.
– Я крайне, от всей души признателен, – протянул он в нос, изгибаясь. – Копию дал нашему месткому. Общественная деятельность, так сказать.
Я положил на стол снимок, показал Сиверса и… предположения, которые вели нас сюда, рассыпались.
– Абсолютно не тот. Ни малейшего сходства. Здесь пожилой, а у меня был гражданин в моем возрасте. Да, лет двадцати пяти. Я еще не скрываю свой возраст, – прибавил он, осклабившись и сверкнув золотыми зубами.
Да, значит, не Сиверс! Но я не мог успокоиться. Кто же тогда? Артист не спросил имени, а тот не назвал себя. Ни одно письмо не пропало. Их было десять, всего десять.
Узнав это, мы тотчас ушли, как ни упрашивал он нас посидеть, послушать пластинки.
– Не ты один занимаешься Пшеницыным, Сережка, – сказала Лара. – Есть еще такой же безумный. Это тебе не приходило в голову?
– Нет, как-то не приходило, – засмеялся я. – Вот бы узнать, кто?
– Он не университетский.
– Нет, – сказал я. – А то бы мы знали.
Еще недавно я видел Сиверса в незнакомце, а теперь мы с такой же быстротой освобождали этого неизвестного от подозрений. Такова юность.
«Быть может, столкнетесь на узенькой дорожке»
Но что же всё-таки с Сиверсом? Где он? Служит где-нибудь, вредит исподтишка, и никто не знает, что он Сиверс, – Сиверс, а не Тарасов! Я должен что-то сделать. Надо сказать… И немедленно.
– Ларка, я минуты не могу ему дать лишней. Ты поезжай к гостям, а я скоро…
Нет, я ни минуты не могу дать ему. Ведь один миг понадобился для того, чтобы столкнуть Ефрема Любавина в асфальтовую яму и чтобы он задохнулся там. В несколько минут перерыли сундучок Любавина, вытащили статью Пшеницына. Ждать до завтра и сознавать, что Сиверс, возможно, на свободе, – нет, это немыслимо.
– Ну ладно, – сказала Лара. – Гости всё равно уже сели за стол. Поедем.
– Тебе необязательно.
– Нет уж, поедем вместе. И ко мне будут вопросы. Мало ли…
– Ты-то при чем? – удивился я.
– Мало ли, – настойчиво повторила она.
По улице Дзержинского мы почти бежали: Лара боялась, что все следователи, кончив работу, разойдутся по домам. Добежав до большого пятиэтажного здания, мы остановили первого человека в форме, показавшегося из подъезда. Он повел нас в бюро пропусков, позвонил по телефону.
– Давай, Сережка, я буду объяснять первая, – шёпотом предложила Лара. – Ты залезешь в дебри.
Мимо нас по лестнице проносились люди в форме, – люди сурово озабоченные и словно окутанные непроницаемой тайной.
Кого же я увидел, когда вошел в кабинет следователя? Нет, такой встречи я никак не ожидал! Ко мне навстречу из-за письменного стола вышел… Нет, кто бы мог подумать! Женя Надеинский!
– У-ужасно рад, – сказал он, пожимая мне руки. – У-ужасно! Садись.
Карие глаза его блестели, черные волосы топорщились совсем как раньше, в Клёнове.
Я знал, что он оставил химию, поступил по путевке райкома комсомола на юридические курсы. Да, всё это я знал. Он писал мне. Но что он здесь…
– Ты кем же? – спросил я.
– Помощником следователя.
– Значит, химию по боку?
– Да, так получилось, – ответил он деловито. – Но мы у-успеем о личных делах.
Он обмакнул перо в чернильницу. Он не ожидал, что на прием явится товарищ по школе, и смутился. Как я теперь вижу, вспоминая этот эпизод, молодой помощник следователя не совсем твердо знал, как ему надлежит себя вести.
Перо его, однако, застыло в воздухе.
– А ты… на каком курсе?
– На втором, –
