сказал я и развернул снимок. – Это Сиверс, Женя. Я голову дам отсечь. Да ведь ты сам видел его. Он приезжал в Клёново в двадцать шестом году. А здесь снят в двадцать седьмом.
– Здесь он Тарасов, – вставила Лара.
– Не все разом, товарищи, – взмолился он. – По порядку давайте.
Он всё записал и тотчас доложил своему начальнику, и тот обещал навести справки. Потом Надеинский повел нас отмечать пропуска и затем проводил до часового.
– От Тоси Петелиной имеешь вести? – спросил он по дороге.
– Нет.
– Она в Москве учится…
У часового мы остановились, и Лара сказала:
– Сережа! Зови товарища Надеинского к нам сейчас. Дело в том… – Она поглядела на свое подколотое платье и кончила робко: – У меня сегодня компания собралась и…
– У нее день рождения, – пояснил я.
– Да? Поздравляю. Я никак не смогу, очень благодарен. Никак не вырваться сейчас. Ты звони, Сергей.
Мы шли к трамваю молча; мне всё казалось, что я не сказал чего-то очень важного, и мысленно продолжал свой рассказ.
Лара посмотрела на часы:
– Ну вот. Я уже родилась. Ох, что за день у меня сегодня… Я так еще ни разу не рождалась, Сережка! На улице! Шутишь! Все поздравили, а ты… Эх, ты!
– Поздравляю, – сказал я коротко, так как беседа с Надеинским о Сиверсе для меня еще не кончилась. – Я завтра же позвоню ему, Ларка.
– Он славный, – сказала она. – А что это за Тося?
– Училась с нами.
– Твоя симпатия? Или его?
– Наша, – признался я. – Дело прошлое. Это всё забыто, – оправдывался я почему-то.
– Что ты помнишь вообще, кроме Пшеницына! – заметила она колко.
Но я думал о своем:
– Не ожидал я, что Надеинский бросит химию. По-моему, если выбрал себе путь, то не оставляй его.
Сказал – и встревожился. Лучше бы не брался Надеинский искать Сиверса! Впрочем, надо сказать, для такого дела найдется более опытный человек.
Когда мы вернулись, нас обступили, мы попали в кольцо протянутых к нам бокалов, и я послушно пил, пил и не пьянел, – так велики были волнения этого вечера. Лара сунула мне в рот кусок торта. Отец Лары уже принялся за свое любимое: богатырь саженного роста, на голову выше других, он дирижировал пением и сам был запевалой. Казалось, дрогнули стекляшки люстры от его зычного:
Из-за о-острова на стрежень…
Я никогда не пел на вечеринках, голос у меня прескверный, но тут и я решился. Фальшивил, но пел.
Так завершился этот памятный вечер.
Надеинскому я позвонил на другой же день, но он еще не успел ничего выяснить. Я позвонил на следующей неделе и услышал в трубке:
– У-у тебя есть время зайти?
– Есть! – крикнул я.
– Зайди.
На этот раз меня пожелал видеть начальник Надеинского – седой, с тремя «шпалами» в петлице. Женя держался при нем так же спокойно и рассудительно, как обычно, и это понравилось мне. Начальник поблагодарил меня за стремление помочь чекистам и начал расспрашивать об учебе, о моих исследованиях.
– Сиверс проскользнул, к сожалению, – сказал он, выслушав меня. – Проскользнул между пальцами. Это был очень ловкий враг.
Я опешил. Я смотрел на полковника, не говоря ни слова. Мы опоздали? Так я должен понять его? Сиверс удрал?
– Сиверс умер в прошлом году в Курганове, – он назвал город недалеко от Дивногорска. – Устроился в конторе утильсырья под именем Тарасова и умер своей смертью. От гнойного аппендицита.
– Он в самом деле умер? – вырвалось у меня.
Полковник улыбнулся.
– В самом деле, – кивнул он.
– Досадно всё-таки… Своей смертью!
– Но в этом деле не всё умерло, товарищ Ливанов, – продолжал полковник. – Не исключено, что у вас будет случай помочь нам. Кстати, вам известно, что существует сын Сиверса?
– Говорили мне…
Да, у Сиверса был сын, я слышал это еще в Клёнове. Отец назвал его как-то моим ровесником, а я обиделся. Но ведь он за границей, как будто.
– Достойный отпрыск отца, – сказал полковник. – Маврикий Сиверс. Быть может, столкнетесь… На узенькой дорожке.
Я сидел, гордый доверием, которое мне оказали, оглушенный новостями, распираемый невысказанными вопросами.
Объяснений мне дали немного, но всё же я смог дополнить и связать всё известное мне про старого Сиверса. Он поступил завхозом в институт вскоре после своей поездки в Клёново. В том же году подменил образцы породы в хранилище кернов и затем уволился. Значит, когда моя тетя Клава била тревогу, требовала найти Сиверса, он был в Курганове, числился Тарасовым.
– А Маврикий Сиверс? – спросил я. – Где он?
– Он за границей, – сказал полковник, – но может появиться и здесь… Товарищ Ливанов, я верю, что вы никому ни под каким видом не разгласите то, что я вам сообщил.
«Зачем он напоминает мне!» – подумал я с удивлением. Я принимал каждое его слово как драгоценный дар доверия и точно становился взрослее и сильнее.
Как убедить его, что он может сказать мне всё-всё, что он может целиком положиться на меня, как на самого себя!
– Желаю вам успеха, – проговорил полковник, и глаза его потеплели. – Желаю большого успеха.
И опять Женя Надеинский – наш клёновский Женя Надеинский – в форме чекиста, скрипя новыми сапогами, проводил меня до часового, застывшего у выхода как изваяние. И снова он, как и в тот раз, заговорил о Тосе Петелиной, и это было странно, неуместно в таком доме, среди озабоченных людей, проносившихся мимо.
Зина Талызина, подруга Тоси, написала ему какую-то глупость. Будто сердце Тоси несвободно. Будто между мной и Тосей что-то есть.
Во-первых, ничего подобного
