Я играл с этой идеей на протяжении всей работы над «Смертью на перекрестке», первой книгой трилогии. В конце концов я отказался от идеи наделить Кадзэ серьезным дефектом по очень конкретной причине.
Мы живем в циничную эпоху. Возможно, каждая эпоха цинична, но наша, кажется, более цинична, чем большинство. Кажется, что в конечном итоге почти у каждого нашего героя обнаруживается ужасная сторона. Например, в детстве я восхищался Чарльзом Линдбергом за его одиночный перелет через Атлантику. Я интересовался авиацией и много читал о его самолете и рекордном полете. Храбрость и техническое мастерство, необходимые для совершения полета Линдберга в 1927 году, казались мне ужасно романтичными.
Став старше, я узнал о фашистских симпатиях Линдберга, его вере в превосходство белой расы, его антисемитизме и двоеженстве — семьях, которые он завел по всему миру. Хотя я по-прежнему признаю его храбрость и достижение в одиночном перелете через Атлантику, мое мнение о нем как о герое было разрушено.
Я хотел, чтобы Кадзэ был героем. Настоящим героем. Хотя большинство реальных героев, кажется, пасуют перед собственными слабостями, все же есть люди честные, подлинные и соответствующие тому публичному образу, который мы о них создали. Они редки, но они существуют. Мне посчастливилось знать пару таких людей, и если вам повезло, вы тоже их знаете. Именно таким человеком я хотел видеть Кадзэ. Мне не нужен был искусственный изъян, чтобы сделать его интересным. Я думал, что его преданности чести будет достаточно, чтобы увлечь читателя.
Кадзэ следует определенному кодексу чести. Можно назвать этот кодекс бусидо, но на самом деле универсального определения бусидо не существует. У каждого клана было свое представление о том, как должен вести себя самурай. Некоторые из этих вариаций были благородными принципами, а некоторые — подлыми и коварными действиями. Кроме того, в каждом клане всегда были люди, которые просто следовали своим собственным интересам.
Эпоха самураев длилась почти тысячу лет. За этот долгий период роль и положение самураев в обществе, естественно, менялись. Вероятно, самая известная книга о поведении самураев, «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо, была написана в начале 1700-х годов и (по моему мнению) отражает идеалы самурайского поведения лишь в определенный момент времени. Я заставил Кадзэ следовать кодексу чести, основанному на моем понимании того, что самураи 1603 года могли бы считать благородным.
Сцены боев на мечах в книге поставлены как танец. В моих исследовательских материалах есть гравюры из старинных руководств по фехтованию. Обычно я стараюсь начинать бой с одной из иллюстрированных позиций. Чтобы закончить бой, я выбираю другой рисунок, показывающий определенный удар или движение. Затем я соединяю две позиции соответствующими движениями. Если в бою несколько противников, я выстраиваю несколько движений в цепочку, чтобы одно действие естественно перетекало в другое. Я стараюсь не использовать никаких сумасшедших приемов, которые можно увидеть в низкобюджетных самурайских фильмах (удар кого-то сзади не глядя, сальто или другая акробатика, не служащая никакой видимой цели, и т.д.).
Критики и читатели иногда отмечают, насколько сильны многие женские персонажи в моих книгах. Несмотря на западный образ пассивности, который некоторые приписывают японским женщинам, это далеко от моего опыта. Поэтому я стараюсь писать женских персонажей так же, как и мужских, без семенящих шажков или кокетливых взглядов из-за веера.
Некоторые читатели также говорили мне, что мои книги слишком коротки. Полагаю, это своего рода комплимент (потому что они хотят читать больше?). Но, перефразируя персонажа Моцарта из фильма «Амадей», каждая книга ровно такой длины, какой должна быть. Ни длиннее, ни короче. Несколько редакторов советовали мне не раздувать книги, чтобы достичь произвольного объема, даже когда готовая рукопись была короче оговоренной в контракте. Хороший совет, и я старался ему следовать.
У меня степень бакалавра по специальности «Литературное творчество», и я учился на поэта. Возможно, это отчасти объясняет мою любовь к лаконичной прозе. Хайку в моих книгах написаны мной. Одна дзэнская организация в США предложила собрать эти хайку и издать отдельной тонкой книжицей. Я отказался. Не думаю, что мои хайку, в целом, достаточно хороши.
Хайку в моих книгах служат комментарием к следующей главе. Это ограничивает возможности для игривости или остроумия, присущих лучшим образцам жанра. Не менее важно и то, что традиционно хайку содержит намек или указание на время года. В большинстве моих хайку этого нет.
Если вы хотите увидеть примеры хайку в их высшем проявлении, могу предложить вам ознакомиться с некоторыми стихами Басё Мацуо. Путешествуя по Японии, я обнаружил, что постоянно случайно пересекаюсь с путями Басё — в виде мостов, статуй и мест, упомянутых в его хайку, написанных во второй половине XVII века. Его стихи стали мне добрыми спутниками в путешествиях, а он сам — своего рода другом, просто потому, что я ненароком побывал во многих важных для него местах.
Хотя мои книги могут быть относительно короткими, все они требуют значительных усилий. Исследования играют в этом свою роль, но настоящие усилия уходят на редактуру. Выбор слов, порядок слов, ясность и вклад в сюжет — все это входит в процесс правки. Такая работа имеет смысл для пятидесятисловного стихотворения, но с романом она занимает гораздо больше времени. Думаю, такой вид редактуры — это своего рода болезнь, но болезнь, от которой я, кажется, не могу излечиться. Я переписывал одну книгу до шести раз, чтобы ускорить темп, и каждая моя книга проходит как минимум две вычитки.
Это не значит, что мои книги идеальны. Далеко нет. Во время редактуры легко повторить информацию, оставить сюжетные линии незавершенными и внести опечатки. Думаю, это особенно верно для детектива, где за кулисами многие действия и сцены связаны с разгадкой тайны. Это не оправдание для любых ошибок, которые ускользают от меня или моих редакторов, но это объяснение.
Ни одна из моих книг не является классическим детективом в духе Агаты Кристи. Я восхищаюсь такими книгами, сделанными умно и искусно, но это просто не тот тип детектива, который я пишу. Я использую разгадку тайны как импульс для продвижения сюжета, раскрывая при этом характеры и обычаи. Кто на самом деле совершает преступление, для меня не главное. Почему они это делают и уникальное японское решение загадки — вот к чему я стремлюсь.
Наконец, мне часто задают вопросы обо мне и моей семье. Мне трудно говорить о своем происхождении, особенно потому, что я считаю, что произведение должно стоять на собственных достоинствах, а не на биографии автора. Однако я подробно отвечал на личные вопросы в Европе, начиная с особенно проницательного интервью
