частях Японии летом бывает жарко и влажно, так что это, вдобавок к японской репутации усердных и трудолюбивых работников, сделало южную Японию и Окинаву основными местами для вербовки на плантации.
Мой дед и бабушка подписали контракт с плантацией и отправились на Гавайи. В 1896 году они прибыли в город Хило на Большом острове Гавайев. Несомненно, их оформляли в скромном однокомнатном иммиграционном центре в Хило.
Этот иммиграционный центр все еще существует, но находится он уже не на Гавайях. Из-за большого числа японских иммигрантов, прошедших через этот маленький деревянный домик, здание было выкуплено и перевезено с Гавайев в Японию.
Сейчас здание находится в Мэйдзи-мура, интересной коллекции разнообразных построек, представляющих широкий срез Японии эпохи Мэйдзи, включая дома знати и писателей, оригинальный вестибюль отеля «Империал» работы Фрэнка Ллойда Райта, магазины и муниципальные учреждения вроде почты или тюрьмы. Мэйдзи-мура находится к северу от Нагои и в стороне от проторенных туристических маршрутов, но я был в восторге от возможности побывать там и войти в здание, которое приветствовало моих дедушку и бабушку на американской земле.
Плантационные системы устроены не для блага тех, кто на них трудится. Мой дед оказался в своего рода кабальной зависимости и должен был работать на плантации, чтобы отработать стоимость своего переезда. Он быстро понял, что это будет трудно или даже невозможно. Он жил в доме, принадлежавшем плантации, и платил за него аренду. Он был обязан покупать провизию в принадлежавшем компании магазине, где цены были высокими. Магазин щедро отпускал рабочим в долг, но это делалось лишь для того, чтобы глубже затянуть их в долговую яму и заставить продолжать тяжелую, грязную работу на плантации.
Поняв, как работает система, мой дед исчез.
Когда он не явился на работу, к нему в дом пришел бригадир. Бригадир был мелким служащим, отвечавшим за надзор над рабочей бригадой моего деда. Я уверен, он намеревался устроить разнос, а может, и что-то похуже, поскольку, по-видимому, он явился к дому с дубинкой.
Деда не было.
Плантация — довольно маленькое сообщество. Город Хило тоже был небольшим. Кроме того, помните, мой дед был ростом шесть футов и выделялся в любой группе японцев. Несмотря на это, бригадир не смог его найти.
Дед придумал простое укрытие. В те дни дома на Гавайях строились на сваях для циркуляции воздуха. Чтобы спрятаться, мой дед просто залез под дом.
Через несколько дней после исчезновения деда бригадир нашел на крыльце своего дома кое-что интересное. Завернутая в листья, там лежала отборная рыба, свежепойманная и готовая стать прекрасным ужином. Бригадир не знал, кто оставил ему рыбу, но с радостью принял дар. Через несколько дней появилась еще одна вкуснейшая рыба. Затем еще. И еще. А с последней рыбой, завернутой в лист, было достаточно наличных, чтобы заплатить за аренду дома, в котором жила моя бабушка. Вскоре бригадир перестал появляться у дома в поисках моего деда.
Так продолжалось около шести месяцев, а затем однажды в городе Хило бригадир увидел моего деда и бабушку, идущих по улице. Тут перед бригадиром встала нравственная дилемма. Увидев моего деда, он был обязан схватить его и вернуть на работу на плантацию. С другой стороны, ему нравилась рыба, а арендная плата за дом, в котором жила моя бабушка, вносилась исправно. Что делать?
У бригадира внезапно проснулся всепоглощающий интерес к форме облаков. Он стоял на улице, глядя вверх, и не опускал глаз, пока мои дед и бабушка не прошли мимо. Затем он пошел по своим делам. Поскольку он его «не видел», бригадир не был обязан принимать меры против моего деда.
На доходы от рыбалки мой дед вскоре выплатил свой контракт с плантацией и переехал в город Хило. Он жил в большом доме на Баньян-Драйв, прямо через дорогу от садов Лилиуокалани (сейчас этот участок — часть поля для гольфа). Ему нужен был этот большой дом, потому что у него было одиннадцать детей, но его рыболовные навыки обеспечили им комфортную жизнь. Мальчики получили образование (некоторые в Японии, некоторые на Гавайях), а девочек (включая мою мать) на год отправляли в Японию в «школу благородных девиц», чтобы они изучили японскую культуру.
Это было до войны, конечно.
Моя мать была в Перл-Харборе во время атаки 7 декабря. Она находилась в церковном лагере в горах, так что людям в лагере открывался панорамный вид на атаку. Это зрелище было прервано, когда японский самолет принял большой водяной бак рядом с лагерем за нефтяной резервуар. Японский самолет пролетел над лагерем так низко, что собравшиеся могли видеть лицо пилота. Все мысли о наблюдении за атакой испарились, когда в водяной бак попала бомба, и он взорвался. Молодые люди бросились в столовую, положили матрасы на столы и сбились под ними в кучу. В конце столовой гремело радио, из которого взволнованный диктор уверял слушателей, что это не учения.
Во время войны моя мать работала в Красном Кресте, но процветание моего деда обернулось против него. Его рыболовное судно было хорошо оснащено всем, включая радио, поэтому судно было конфисковано правительством. Радио могло означать, что он шпион. Какую, если вообще какую-либо, компенсацию он получил за это, неизвестно, но больше он никогда не рыбачил.
После войны родился я. Когда я был младенцем, моя бабушка несла меня по наружной лестнице, когда та обрушилась. Моя мать была убеждена, что бабушка извернулась так, чтобы смягчить для меня удар при падении на камни. Я приземлился на нее, и я искренне благодарен за все, что она сделала, чтобы защитить меня. Это стоило моей бабушке жизни. В своем извращенном понимании ситуации моя мать говорила, что я убил бабушку и заодно разрушил ее, материнскую, жизнь. По мере того как этот бред в последующие годы разрастался в ее сознании, моя жизнь становилась все труднее и была полна жестоких побоев. В конце концов это привело к вмешательству властей.
Повзрослев и вырвавшись из этой ситуации, я осознал, что у некоторых людей детство было еще тяжелее, поэтому я не мог погрязнуть в жалости к себе. Мне нужно было взять себя в руки и жить дальше. Я просто благодарен судьбе за то, что мне удалось пережить жестокое детство и обрести достаточно мудрости, чтобы извлечь из него некоторые уроки.
И последнее, о чем меня часто спрашивают, — это философская подоплека моих книг. Когда мне впервые начали задавать подобные вопросы, я был искренне удивлен, что некоторые читатели воспринимают книги настолько серьезно, что пытаются постичь их
