Лицо Металлы расплылось в удовлетворении.
— Меньше чем за неделю, Сертий! Мои пальцы победили ее религию за три дня.
— Ну, не совсем! — возразил парикмахер. — Я слегка подшутил, а она сказала мне, что хотела бы снова посещать свои религиозные собрания, раз вы приехали в Рим. И просила поговорить с тобой и испросить разрешения ей ходить туда...
Возница ответила не сразу, но потом сказала твердо:
— Я не буду ей мешать! А почему она сама не попросила меня?
— Она, несомненно, боялась рассердить тебя. Или, скорее, — поправился он, — вызвать твое неудовольствие...
— Ты веришь в то, что ее священники смогут помешать мне? Что бы ты сделал на моем месте?
— Когда я был на твоем месте — если можно так сказать, потому что это было совсем другое место, к сожалению! — очевидно, что они не поощряли ее стать моей любовницей, хотя я и был ее хозяином... Верно, радуешься тому, что я отдал ее! Не согласись я, ты бы не получила так просто то...
Они услышали смех, раздавшийся за открывающейся дверью. Девушки-рабыни Металлы возвращались с арены. Сзади всех шла Алия.
— Алия, моя дорогая, — сказала возница, которая только что повернулась и предоставила Орфиту свою спину со шрамами, — подойди... Почему ты не сказала мне, что хочешь пойти к евреям? — И она протянула руку, чтобы молодая девушка взяла ее в свои, — Ты думала, я тебе откажу? — продолжала она.
— Госпожа, — робко начала молодая девушка, держа руку своей любовницы, — я боялась...
— Ты пойдешь туда завтра, — отрезала Металла. — Завтра суббота, не так ли, они как раз и собираются? Ты пойдешь, а потом расскажешь мне все, что там услышишь! — Она сжала руку девушки. — А ты будешь их слушать, если они будут говорить обо мне плохо?
— Никто и ни о ком не говорит там плохого, — возразила молодая девушка.
— Даже о римлянах, которые преследуют ваших единоверцев? А когда вам дают есть мясо маленьких детей, ты тоже его ешь? — продолжала спрашивать возница.
Алия покраснела.
— Но это неправда! — воскликнула она. — Хозяин Сертий! Скажи, что все, что рассказывают о нас люди, — это клевета...
Возница за руку притянула молодую девушку к себе.
— Послушай меня, — сказала она более серьезно. — Ешь все, что хочешь, только бы ты после этого возвращалась в мою постель... — И она приподнялась, чтобы сесть, прервав тем самым работу Орфита. — Алия! Я говорю тебе в присутствии Сертия, моего друга. Он рассказал мне о том, что ты собиралась убить себя, если бы потеряла невинность... Я не должна была выдавать тайну, но что делать. И я говорю тебе при Орфите, который не видит, но, несомненно, очень хорошо слышит. В присутствии их двоих я говорю тебе, что если ты не захочешь больше спать в моей кровати и если я не смогу больше любить тебя так, как хочу, то я убью тебя! — Тут она выпустила руку молодой девушки и снова легла. — А потом я умру сама, — продолжала она, в то время как руки массажиста продолжили свою работу. — И тихо добавила: — Мне это будет несложно сделать...
Сертий был поражен тем, как сильно изменилась безжалостная убийца после смерти Менезия.
— Алия! — продолжал голос возницы. — Я не хочу, чтобы ты более приходила на арену. Я сожалею, что привела тебя сюда сегодня. Когда я смотрю на тебя, то не хочу вспоминать о том, что твои глаза увидели здесь то, что тут обычно можно видеть... Скажи кому-нибудь из возниц, чтобы тебя отвезли во дворец. Девушки! Поищите Иддит. Она, должно быть, в конюшне. Спорит там с ветеринарами и говорит им, что римляне не умеют ухаживать за лошадьми. Пришлите ее ко мне сейчас же.
* * *
Металла сходила с массажного стола как раз в тот момент, когда появилась Иддит. Рабыня прошла за своей хозяйкой в ванную комнату, где они оказались наедине.
— Слушай меня! Алия завтра вечером пойдет к евреям. Ты переоденешься и последуешь за ней. Никому и ничего не говори. Ты пойдешь за ней, а потом расскажешь мне обо всем, что видела.
— А мне позволят войти? — спросила рабыня. — К тому же я не говорю по-еврейски! И я не пойму, о чем пойдет речь.
— Все равно иди! Потом посмотрим.
Иддит помогла хозяйке надеть тунику, и они обе вернулись в комнату. Орфит, сопровождаемый одним из малолетних рабов амфитеатра, ушел. Сертий тоже собирался уходить.
— Металла, — спросил он, — какой напиток заставила тебя выпить эта девушка?
— Любовный. Я думала, что такого со мной никогда не случится. Но как видишь. Ее рот, ее груди, ее бедра, ее запах... Я обезумела от этой девушки. Тебе знакомо такое состояние, Сертий?
— Да, некоторым образом со мной похожее случалось, два или три раза. Но при этом у меня не возникало желания убить кого-нибудь.
— Конечно, Сертий. Ты — другой и отличаешься от меня... И знай, если еврейские священники будут настраивать ее против меня, я напущу на них моих гладиаторов, да и сама удушу их своею собственной рукой, одного за другим... — И она закончила: — И не найдется никого в этом городе, кто рассердится на меня за это...
Утром, последовавшим за субботой, тем днем, когда Алия ходила на собрание своих единоверцев, Металла встала, пока молодая девушка еще спала, и вышла в переднюю комнату. Там сидевшая со скрещенными ногами Иддит ждала пробуждения своей хозяйки.
— Ну, — спросила она, — так что ты видела?
— Я взяла с собой Кэцилию, которая хорошо знает город. Мы надели вуали на лицо и проследили, как Алия дошла до того места, где находится склад строительных материалов. Это далеко, около Ардеатинских ворот. Мы вошли во двор и прошли между грудами песка, камней и мешками с известью. Другие люди тоже пришли сюда, как и мы, и я видела, как они оглядывались, как будто хотели убедиться в том, что за ними никто не идет. Есть там и катакомбы, куда можно попасть через галерею. Как и Алия, и другие люди, мы вошли в галерею. Сначала спустились по лестнице под землю и попали в маленький полутемный зал. Там нас ждали мужчина и женщина. Они брали руки пришедших в свои и целовали всех в щеку. Так поцеловали и нас и сказали нам, и не по-еврейски, а на латыни: "Да пребудет с вами мир... " Потом мы вошли в гораздо большее помещение, слегка освещенное масляными лампами. Там было около пятидесяти человек, и среди них встречались даже дети. Некоторые закрыли лица, как и мы. Стали передавать корзинки с кусочками хлеба. Их принесли два ребенка, каждый брал себе один кусочек. Мы смотрели, как поступали другие. Они брали хлеб в руку и вместе шептали какие-то слова.
Человек крепкого вида, державшийся очень прямо и с закрытым лицом, чтобы его не могли узнать, показался из глубины зала и после всех взял корзинку в руки. Вынул кусочек хлеба и поднял немного вверх, так чтобы все смогли его увидеть, и сказал: "Мои братья и сестры, сожалея о тех ошибках, которые мы совершили, мы съедим вместе этот хлеб, который Он разделил между нами перед своим уходом, в тот день, когда совершилась Его последняя трапеза с двенадцатью учениками, и таким образом мы соединимся с распятым Иисусом... Повторим слова, которые Он произнес в этот день: «Везде, где вы собираетесь для того, чтобы съесть этот хлеб жизни, который один из вас благословит Моим именем, буду пребывать среди вас и Я. А хлеб будет Моей плотью...»
