Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Он произнёс это, глядя в стол, не решаясь встретиться с её взглядом. Использовать беззащитное существо как подопытное – это было жестоко, бесчеловечно. Но другого пути не было. Они стояли на краю пропасти, и моральные колебания были роскошью, которую они не могли себе позволить.

Дуняша долго молчала. Потом тихо сказала:

– Во дворе у Терентия есть собака. Дворняга, старая. Он её кормит остатками. Она никому не нужна, кроме него.

Это было не одобрение, а констатация страшного факта. Они оба понимали, что переступают черту. Но эта черта уже была стёрта с момента, когда Пашка остался на льду.

Денис встал, развернул холстину. Золотой кубок холодно блестел в утреннем свете. Он взял тонкий, острый сапожный нож, который одолжил у Терентия. Его рука не дрогнула. Он начал с самой незаметной части – с внутренней стороны ножки, у самого дна. Лезвие скользнуло по гладкому металлу, не оставляя следа. Тогда он попробовал аккуратнее, с большим нажимом. С тонким, едва слышным скрежетом с поверхности отделилась крошечная, почти невидимая стружка – не золота, а чего-то другого, тёмного и хрупкого. Это была эмаль. Вернее, верхний слой эмали, под которым скрывался другой – матовый, с мельчайшими блёстками, похожими на истолчённое стекло.

Сердце Дениса забилось чаще. Он соскоблил немного этого порошка, меньше чем на ноготь мизинца, на чистый лоскут бумаги. Потом тщательно завернул кубок обратно и спрятал его в потайную нишу за печкой.

Весь день он провёл в томительном ожидании. Нужно было дождаться, пока Терентий уйдёт в лес проверять капканы. Хозяин появлялся редко, приносил дрова, молоко, иногда похлёбку, но всегда молча, избегая разговоров. Под вечер, увидев, как старый солдат, опираясь на костыль, зашагал в чащу, Денис вышел во двор.

Собака, серая, костистая дворняга с умными, печальными глазами, лежала у порога хлева. Она виляла хвостом, узнавая человека, который иногда подкидывал ей кость. Денис, чувствуя, как его тошнит от собственного замысла, позвал её. Пес неохотно, но послушно подошёл. Денис положил перед ним миску с водой, куда заранее высыпал половину собранного порошка. Вторая половина лежала на бумажке у него в кармане – образец для возможного будущего предъявления.

Собака, доверчиво облизнувшись, стала лакать. Денис отвернулся, не в силах смотреть. Он ждал мгновенного эффекта, конвульсий, чего-то ужасного. Но ничего не происходило. Пёс допил воду, посмотрел на него ожидающим взглядом и медленно побрёл обратно к своему месту у хлева.

Разочарование, смешанное со странным облегчением, охватило Дениса. Может, он ошибся? Может, яда нет, или он не растворим в воде? Он вернулся в избу, сообщил Дуняше. Та молча выслушала, кивнула и снова ушла в себя.

Ночь прошла тревожно. Денис ворочался на жесткой лавке, прислушиваясь к малейшему звуку с двора. Под утро его разбудил тихий, но душераздирающий звук – скулёж, переходящий в хриплые, захлёбывающиеся всхлипы. Он вскочил, накинул кафтан и выбежал наружу.

Во дворе, в грязном снегу, билась в предсмертных судорогах собака. Из её пасти текла пенистая слюна, глаза закатились, лапы дёргались в бессильных конвульсиях. Животное умирало медленно и мучительно, беззвучно, лишь сдавленно хрипя. Яд оказался медленного действия, но невероятно сильным.

Денис застыл, глядя на эту агонию, и почувствовал, как его собственная душа коченеет от ужаса и отвращения к самому себе. Он доказал. Он получил своё неопровержимое доказательство. Ценой жизни безгласного существа, которое ни в чём перед ним не провинилось.

Из избы вышла Дуняша. Она не крикнула, не закричала. Она подошла, посмотрела на собаку, потом на Дениса. В её глазах не было осуждения. Была та же ледяная, беспощадная ясность.

– Теперь ты обязан победить, – тихо сказала она. – Иначе её смерть – на нас. И смерть Пашки. И всё остальное. Ты не можешь проиграть теперь!

Она повернулась и ушла в избу, чтобы не видеть последних судорог. Денис остался один на морозном рассвете, глядя, как из пасти собаки вырывается последний, парящий клубок дыхания, и затем всё затихает. Он подошёл, накрыл тело старой рогожей. Руки его дрожали, но внутри всё застыло, превратилось в холодную, твёрдую решимость.

У него было доказательство. Маленький свёрток с ядовитым порошком. И мёртвая собака. Этого было мало для суда, но достаточно, чтобы предъявить Петру. Чтобы заставить его поверить. Теперь оставался последний, самый отчаянный шаг – передать улику прямо в руки царя, минуя Меншикова, Голицына, Тайную канцелярию, всех. Он вспомнил денщика Петра, Ивана Орлова, честного служаку, с которым когда-то пересекался на верфях. Через него, возможно, был шанс.

Он вернулся в избу. Дуняша сидела у печки, прижимая к себе спящего Алёшу. Она подняла на него глаза.

– Что будем делать?

– Я собираюсь в город, – сказал Денис, его голос звучал чужим, отстранённым. – Найду Орлова. Передам ему это, – он потряс свёртком с порошком, – и донесение. Чтобы он вручил только царю. Кубок возьму с собой, но отдавать пока никому не стану.

– А если Орлов не захочет с тобой говорить? Или не сможет?

– Тогда мы проиграли. Но я должен попробовать. Я не могу больше прятаться и ждать, пока они найдут нас самих. Теперь я иду в наступление.

Дуняша кивнула. Она встала, положила сына в колыбель, подошла к Денису и обняла его, прижавшись лбом к его груди. Это был порыв нежности и жест союзника, товарища по оружию, который понимает весь ужас и всю необходимость того, что предстоит.

Денис вышел на морозный воздух. Рассвет разгорался, окрашивая снег в розоватые тона. Он посмотрел на закутанное рогожей тело у хлева. «Прости, – мысленно сказал он невинно убиенному животному. – Но твоя смерть не будет напрасной. Я сделаю так, чтобы она что-то значила».

Глава 43

Калмыков достал припасённую одежду – поношенный кафтан корабельного плотника, испачканный смолой и стружкой, и шапку-гречневик с поднятыми ушами. Он должен был действовать. План был прост до безрассудства: проникнуть в Петербург, найти через старые связи денщика царя, Ивана Орлова, и вручить ему улики. Все остальные каналы – Меншиков, Артамонов – были ненадёжны или, возможно, перекрыты. Самый опасный яд дистиллируется не в ретортах, а в тишине кабинетов, из смеси высоких идей и низких страстей. Оставался только этот, прямой и смертельно опасный путь.