Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Возвращение в заимку было безрадостным. Дуняша встретила его у порога, и по его лицу всё поняла без слов. Они не говорили о деле. Они просто жили эти нескончаемые дни, наполненные тревожным ожиданием. Денис помогал Терентию по хозяйству – колол дрова, чинил изгородь, пытаясь физическим трудом заглушить грызущую неизвестность. Дуняша ухаживала за Алёшей, и её тихие напевы казались теперь не колыбельными, а заклинаниями, оберегающими их хрупкий покой.

Прошла неделя. Никаких вестей. Город, судя по редким обрывочным новостям от Терентия, жил своей жизнью. Никаких арестов, никаких сенсаций. Князь Голицын, как говорили, готовится к отъезду в Москву – дела, мол, государственные. Казалось, пакет канул в бездну канцелярий или был уничтожен Орловым из страха.

На девятый день Денис уже почти потерял надежду. Он сидел на завалинке, чистя старую упряжь, когда на лесную тропинку, ведущую к заимке, выехал всадник. Не Терентий. Человек в тёмно-зелёном кафтане с малиновыми отворотами – мундир лейб-гвардии Преображенского полка. Он ехал один, без сопровождения, но его осанка и решительный вид не оставляли сомнений – это был посланец.

Денис встал, сердце замерло у него в груди. Солдат подъехал к воротам, слез с коня и, не здороваясь, спросил:

– Здесь скрывается Денис Калмыков?

– Я, – ответил Денис, чувствуя, как у него перехватывает дыхание.

Солдат вытянулся в струнку, отдавая честь не ему, а тому, чьё имя он сейчас произнесёт.

– По высочайшему повелению государя императора Петра Алексеевича, вам надлежит немедленно явиться. Меня прислал капитан Артамонов. Следуйте за мной.

Ни слова о пакете. Ни слова о содержании. Но приказ был отдан именем Петра. Значит, Орлов смог. Значит, царь прочитал. И теперь вызывал его не как преступника, а как свидетеля. Или как обвиняемого. Или всё это просто ловушка Голицына? Денис понятия не имел. Он обернулся к избе, где в дверном проёме стояла бледная Дуняша с Алёшей на руках.

Он молча сел на круп лошади позади солдата. Когда они тронулись, он оглянулся. Дуняша стояла неподвижно, маленькая и несгибаемая фигурка на фоне тёмного леса и низкого неба. Он махнул ей рукой. Она кивнула в ответ.

Дорога в Петербург на этот раз была возвращением. Он вез свою готовность сказать последнее слово в деле, которое начиналось с диковинного браслета в далёком архангельском порту и теперь, казалось, подходило к своей развязке.

Глава 44

Дорога из лесной заимки в Ораниенбаум заняла немногим более часа. Солдат-преображенец, не проронивший за весь путь ни слова, вёл лошадь рысью по укатанному Петергофскому тракту. Денис, сидя на крупе, молча вглядывался в мелькающие заснеженные поля, редкие перелески и покосившиеся деревеньки. В голове стучало одно: царь прочёл. Значит, Орлов выполнил долг. А теперь его, Дениса, вызывают – но куда? Не в Зимний дворец, не в Летний сад, а в Ораниенбаум – загородную резиденцию, подаренную Петром когда-то своему ближайшему сподвижнику, светлейшему князю Меншикову.

Когда впереди, за просекой, показались строгие очертания большого каменного дворца на возвышенности, сердце у Дениса сжалось. Дворец, даже зимой поражавший своими размерами, стоял, обращённый длинным, в две сотни с лишним метров, фасадом к замёрзшему Финскому заливу. От него вниз, к воде, спускался Нижний сад с чёткой регулярной планировкой – теперь лишь угадывавшийся под сугробами. Место было одновременно и величественным, и пустынным. Зимой во дворце жизнь замерла. Идеальное место для встречи, которую никто не должен видеть.

Но солдат повёл его не ко дворцу, а в сторону, к берегу залива, где среди голых деревьев виднелись крыши низких строений и слышался знакомый Денису стук топоров, скрежет пил и густой запах сосновой смолы. Это был Галерный двор – верфь, где строили и ремонтировали небольшие гребные суда. Здесь, среди обыденной рабочей суеты, император чувствовал себя как дома.

Именно здесь, у стапеля, где заложен киль новой шестнадцатибаночной галеры, его и ждали. Рядом с чертёжным столом, заваленным испещрёнными цифрами и пометками листами, стоял сам Пётр. Он был без парика, в простом зелёном кафтане старого покроя, запачканном смолой и стружкой, в теплой накидке и в огромных, грубых башмаках. Его мощная фигура, чуть согнувшись, вникала в объяснения сухощавого голландца-мастера, что-то горячо доказывавшего, водя пальцем по чертежу. Царь слушал, хмуря густые брови, изредка вставляя вопросы на ломаном голландском.

Дениса подвели и оставили в нескольких шагах. Он замер, не смея нарушить это рабочее сосредоточение. Только сейчас, вблизи, он разглядел лицо императора с жёсткими морщинами вокруг рта и глаз. Это было лицо человека, несущего на своих плечах неподъёмную тяжесть целой страны, вечно спешащего, вечно недовольного и вечно стремящегося вперёд.

Пётр кивнул мастеру, что-то коротко бросил, и голландец, кланяясь, отошёл к рабочим. Только тогда царь медленно повернулся. Его знаменитый пронзительный взгляд, живой и невероятно цепкий, упал на Дениса. В этих глазах не было ни гнева, ни одобрения – лишь холодное, оценивающее внимание.

– Ну, калмык, – раздался хрипловатый, привыкший командовать голос. – Дожил. И не сгинул покуда, как крыса. Орлов твои бумаги передал. Я прочёл. И кубок… впечатлил.

Он сделал паузу. Воздух вокруг был наполнен здоровым запахом свежего дерева и смолы – запахом созидания. Это так не вязалось с ядовитой сутью того дела, о котором предстояло говорить.

– Объясни коротко. Без виляний. Этот порошок сам скоблил с этого кубка?

– Так точно, Ваше Величество, – чётко ответил Денис, глядя в чуть заиндевевший ворот царского кафтана. – Соскоблен мною с внутренней стороны этого самого кубка «Дар Феникса». Испытал на животном. Смерть наступает в течение нескольких часов. Яд сильнейший.

– И ты утверждаешь, что князь Алексей Голицын, потомок Гедимина, собирался поднести мне сей кубок с вином на открытии Кунсткамеры?

– Утверждаю, Ваше Величество. Кубок был приготовлен английским алхимиком Робертом Фламандом по заказу князя. Светлейший князь Меншиков в курсе дела, но устранился, потребовав от меня добыть улику с поличным. Я добыл. Кубок у вас, государь.

Пётр слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Он взял со стола тяжёлый медный циркуль и вертел его в своих огромных, грубых руках.

– Сей кубок уже у людей князя. Был ими найден в тайнике той землянки, откуда ты жену с дитём забирал. –