– продолжил он через некоторое время. – Да, но это было позже, уже когда отцу пришлось забрать меня из школы, и я сидел в лавке, пока он составлял каталоги для библиотек разных джентльменов или ходил по рынкам. Мистер Сомервилл обычно давал мне частные уроки, и в качестве своего рода оплаты я старательно переписывал его математические эссе: у него был неразборчивый почерк, и он вносил много исправлений, в то время как я писал довольно аккуратно. Он жил с нами, на втором этаже, как, кажется, я уже говорил, и мы как раз дошли до конических сечений, когда он умер.
– Боюсь, для вас это стало большой потерей.
– Так оно и было, сэр, – жестокая, невыносимая потеря, – Помолчав, он продолжил: – И хотя не стоило бы так говорить, но худшего момента для этого и представить было нельзя. Торговля пришла в ужасный упадок, и без его нескольких шиллингов мы столкнулись с настоящей бедностью. Бывало, я сидел в лавке целый день, и никто не заходил. Я целыми днями читал – Боже, как много я читал в то тяжелое время!
– А что именно вы читали, по большей части?
– Ну, я пытался читать книги по математике, оставшиеся от мистера Соммервилла. Но для меня они были сложноваты. А в остальном – книги о путешествиях, как и всегда было в моем детстве. У моего отца было много таких авторов, как Харрис, Черчилль, Хаклит[74] и многие другие. С этими огромными томами я и проводил свое время. Это были прекрасные книги, приносившие мне огромную радость, но их никто не хотел покупать. Люди больше не покупали книги, и если когда-нибудь и появлялся посетитель, то только для того, чтобы продать что-то, а не купить. В те времена, когда люди покупали, мой отец продавал книги в кредит, на длительный срок, но, как бы долго мы ни ждали, счета не оплачивались. А потом умер пожилой джентльмен, библиотеку которого мой отец долгое время описывал и который задолжал ему крупную сумму, на которую отец полагался. Его наследники поссорились из-за завещания, и ни одна из сторон не пожелала оплатить счет моего бедного отца: пусть суд решит, кому платить, сказали они. В городе ходили слухи, что судебный процесс займет годы и что у моего отца больше нет ни гроша за душой. Некоторые торговцы поговаривали о том, чтобы подать на него в суд, потому что мы уже были очень много должны, и все нам отказывали в кредите. И мы жили в ужасной бедности, продавая кое-какие вещи, и едва сводили концы с концами. Потом один лондонский книготорговец, у которого мой отец когда-то купил несколько замечательных, дорогих книг по архитектуре и тому подобному для джентльменов, которые еще не успели расплатиться, приехал и, увидев, как у нас обстоят дела, сказал, что ему нужны его деньги. А в то же время надо было вносить арендную плату и платить налоги, и хотя один из джентльменов написал из Ирландии, что оплатит наш счет в первый день квартала, ему никто не поверил, и никто больше не хотел одалживать нам ни гроша. Было ясно, что мой отец очень скоро окажется в долговой тюрьме, поэтому я отправился в Херефорд[75] – на сборный пункт, как они это называют, – и записался добровольцем в военно-морской флот; там на меня посмотрели довольно подозрительно, но найти людей было очень трудно, поэтому мне выплатили вознаграждение, – сумму, которой хватило на год скромной жизни и оплату всех долгов, – и я отправил их домой с человеком, которого хорошо знал. А потом небольшую группу завербованных...
– О, сэр, прошу вас, – воскликнула Полл, вбегая. – доктор Джейкоб говорит, что с капитаном Хобденом случился припадок, и, пожалуйста, не могли бы вы подойти и взглянуть на него?
Было ясно, что Джейкоб, хотя и был опытным врачом на суше, недостаточно долго служил в море, чтобы мгновенно диагностировать алкогольную кому, – состояние, нередкое для офицеров на кораблях Его Величества, которым (в отличие от матросов) разрешалось приносить на борт любое количество вина и крепких напитков, в зависимости от их предпочтений и финансовых возможностей. И в любом случае, он лечил чаще всего евреев, которые пьют очень мало, и мусульман, которые – по крайней мере теоретически, – вообще не пьют.
Двое матросов, обмениваясь восхищенными и завистливыми взглядами, отнесли Хобдена в койку, где он лежал неподвижно, еле дыша, и лицо его не выражало ничего, кроме обычного недовольства.
– Что ж, мы можем оставить страдальца, – сказал Стивен. – Или, скорее, будущего страдальца; есть какое-то слово для обозначения этого утреннего состояния, но оно ускользает от меня.
– Похмелье, – сказал Джейкоб. – Очень отвратительное состояние, с которым я редко сталкивался.
Стивен вернулся в капитанскую каюту, где обнаружил Джека, диктующего письмо своему секретарю, а мистер Кэндиш, казначей, сидел рядом с кипой ведомостей, которые нужно было проверить и подписать. В любом случае, приближалось время вечернего обхода, который сейчас ограничивался парой запущенных случаев уретрита и недержания мочи, и когда он закончил с этими пациентами, то сказал Джейкобу:
– Я займусь перевязкой Дэниела вместе с Полл, если вы хотите посидеть со своим коматозным пациентом и сделать записи о пульсе, частоте дыхания и чувствительности к свету.
Перевязка была несложной, но Полл, проведя рукой по плечу Дэниела, воскликнула:
– А вот и он, сэр!
– Отличная работа, Полл, – сказал Стивен. – вот и он. Принеси мне ланцет и тонкие щипцы, и мы его тут же достанем, – Полл выбежала и тут же вернулась. – Вот, – сказал он Дэниелу, показывая ему осколок кости. – Теперь рана заживет быстро и безболезненно. Поздравляю – и вас, Полл, тоже. Итак, – продолжал он, когда Полл, покраснев, опустила голову и унесла использованные бинты и инструменты. – некоторое время назад вы рассказывали мне о красоте и очаровании чисел. Как вы думаете, можно ли это сравнить с удовольствием от музыки?
– Возможно, так оно и есть, сэр, но я слышал ее так мало, что вряд ли смогу дать вразумительный ответ. А что касается этого осколка, сэр, – Он поднял его. – возможно, мои кости подобны шаткому рангоуту, который вот-вот развалится, потому что несколько лет назад у меня как раз такой осколок уже выходил. Я служил на "Болтуне", шестнадцать пушек, и мы изо всех сил гнались за французским капером,
