довольно тихо; и поскольку в команде был недокомплект, а больных не было, то у Дэниела был целый свободный угол в лазарете. Но Стивен был недоволен его переломом, а еще больше – его общим состоянием. Он сидел с ним, пока молодому человеку, казалось, не стало легче, и он даже задремал, а затем попросил Полл давать ему пить, сколько захочет, при смене вахты принести ему супа с вбитым в него яйцом, а также велел никому не беспокоить его ненужными разговорами.
Стивен вернулся в кают-компанию, где Джейкоб наблюдал за тем, как Сомерс и Хардинг играют в шахматы на специальной морской доске, где фигуры удерживались на месте с помощью колышков. Он отвел его в сторону и сказал:
– Вы ведь знали Лаэннека[69] гораздо лучше, чем я, не так ли?
– Думаю, да. Мы часто подолгу беседовали о выслушивании; я прочитал первый вариант его трактата и высказал несколько предложений, которые он любезно включил в окончательный вариант.
– Тогда прошу вас, осмотрите одного из наших недавних пациентов.
– Кока, который обварился?
– Нет, мистера Дэниела, помощника штурмана. Коммодор взял его на борт в Маоне. Мне не нравятся звуки в его груди, и я бы хотел услышать ваше мнение.
Они долго выстукивали и выслушивали своего пациента, пытаясь отличить производимое ими эхо от шумов плывущего корабля. Теперь, когда ветер усилился, корабль двигался еще быстрее, и вибрация от туго натянутого такелажа, передаваемая на корпус с различных мест его крепления, наполняла лазарет всепроникающими звуками, к которым добавлялись скрип или дребезжание бесчисленных блоков.
Мнение помощника хирурга было ненамного определеннее выводов его начальника, но более пессимистичным.
– Здоровье этого любезного молодого человека, как вам прекрасно известно, находится в плохом состоянии: он недоедает, истощен. Я не могу с уверенностью диагностировать начальную стадию туберкулеза, но если бы завтра или послезавтра мы увидели пневмонию, я бы не удивился. И эта контузия может иметь очень опасные последствия. Полагаю, у нас нет пиявок?
– Мичманы украли их на наживку.
Пробило четыре склянки на первой вахте, и Стивен вспомнил о своей традиционной встрече с коммодором и поджаренным сыром; он поспешил вверх по различным трапам, держась за поручни обеими руками и размышляя, каким естественным теперь это для него стало. А что будет делать бедняга Дэниел в штормовую погоду и с одной здоровой рукой? Ответ сразу же пришел ему в голову: он будет сидеть в штурманской каюте и делать все расчеты, необходимые для точной навигации. Мистер Вудбайн уже говорил, что получить такого помощника было подобно манне небесной, ведь он разбирался в числах не хуже Ньютона или Ахашвероша[70].
В кои-то веки он пришел раньше коммодора, хотя аромат поджаривающегося сыра, поданного на изящных серебряных блюдцах, уже чувствовался, и Киллик взглянул на него через дверную щель. Стивен задумался о том, какой короткий промежуток времени проходит между ощущением приятного запаха и активным выделением слюны, и даже провел несколько опытов, замеряя интервалы с помощью своего красивого и точного репетира работы Брегета, прежде чем дверь распахнулась и вошел коммодор, уверенно ступая по качающейся палубе и разбрасывая повсюду брызги морской воды.
– А, вот и вы, Стивен, – крикнул он. Его раскрасневшееся лицо и ярко-голубые глаза были полны восторга, и он выглядел лет на десять моложе. – Простите, что заставил вас ждать, но я никогда и вполовину так не наслаждался левантером. Сейчас он на удивление устойчив, и мы идем под зарифленными марселями и нижними парусами, делая почти четырнадцать узлов! Четырнадцать узлов! Не хотите подняться на палубу и полюбоваться тем, какую носовую волну мы отбрасываем?
– С вашего позволения, сэр, – сказал Киллик тоном, в котором слышалась плохо скрываемая обида. – Жратва готова, – Он вошел, совершенно трезвый, невозмутимый, как скала, неся в руках изысканное блюдо с сыром и спиртовками, горящими синим огнем, а за ним следовал его столь же серьезный и трезвый помощник Гримбл, несущий графин романе-конти. – Извольте ее съесть сию же минуту, – сказал Киллик, явно намекая на то, что коммодор опоздал, и поставил блюдо на стол с определенной торжественностью.
Зрелище было поистине великолепное: полдюжины прямоугольных блюдечек с крышками стояли на подставке, подогреваемой спиртовками; весь этот сервиз был сделан на совесть одним дублинским серебряных дел мастером, жившим неподалеку от Стивенс-Грин[71]. Но оба были слишком голодны, чтобы восхищаться посудой, пока каждый не очистил по два блюдечка и не вытер их дочиста остатками далматинского хлеба; затем они с некоторым самодовольством любовались серебром, попивая превосходное вино и держа бокалы так, чтобы сквозь них лучше проникал свет от свечей.
– Я не люблю хвастаться ходовыми качествами корабля, – сказал Джек, постучав по дереву. – но, если не будет поломок, ошибок и упущений, мы должны пройти более трехсот километров за двадцать четыре часа, как это иногда случалось с пассатами, или даже больше; и если не сорвет какой-нибудь парус, а этот милый левантер не утихнет за один день, как это бывает, в пятницу мы должны увидеть вашу Пантелларию, как и мыс Бон[72], о котором вы так часто упоминаете. Этот ветер может дуть один, три, шесть или девять дней.
– Так же бывает и с моим родным трамонтаной. Но, Джек, неужели вас не пугают ужасы подветренного берега?
– Стивен, ну как вы можете так говорить? Разве вы не знаете, что мы уже в Ионическом море и оставили мыс Санта-Мария[73] далеко за кормой, а на сотни морских миль вокруг нет подветренного берега?
– Скажите, а чем отличаются морская и сухопутная мили?
– Ничем особенным, разве что морская довольно длиннее и намного более мокрая, ха-ха-ха! Господи, какой же я остряк, – сказал он, закончив смеяться и вытирая глаза. – Очень мокрая, да. Но, если говорить серьезно, то еще три дня, как вы понимаете, – если мы не будем тратить время на остановку на Мальте, – и мы будем уже к западу от Пантелларии.
Они действительно были к западу от Пантелларии, когда левантер, после полудюжины сердитых порывов, окончательно стих. Два хирурга у борта рассматривали берег и маленький рыбацкий порт.
– После долгих размышлений, – сказал Стивен Мэтьюрин. – я пришел к выводу, что тот факт, проскользнули ли посланцы мимо нас, или нет, не имеет особого значения; наша миссия в любом случае остается прежней – отговорить дея от отправки того, что еще не находится в его
