вышедшим из Ла-Рошели и захватившим в заливе два судна вест-индской компании; он направлялся домой, тяжело нагруженный, со всем, что мог на них забрать, и наш шкипер не жалел судно и команду, и хотя дно у нас сильно обросло после многонедельного плавания в Бенинском заливе, мы уже догоняли их, когда потеряли грот-брам-стеньгу. Я был наверху, и упал вместе с ней. Долгое время я был без сознания, а когда пришел в себя, то обнаружил, что мои товарищи безутешны. Француза мы, конечно, не догнали, но его на следующее утро захватил "Дельфин" и отвел в Дартмут. Судно сразу же конфисковали, и призовые за груз, корпус, пленных и все остальное составили 120 000 фунтов стерлингов с какими-то пенсами. Сто двадцать тысяч фунтов, сэр! Можете себе представить такую сумму?
– Только с большим трудом.
– А так как у нас был большой недокомплект после лихорадки в Бенинском заливе, мои полторы доли составили бы 768 фунтов. Семьсот шестьдесят восемь фунтов! К счастью, они не сказали мне об этом, пока я не оправился от своей тяжелой раны, – как раз когда мне брили голову, осколок кости, о котором я вам говорил, проткнул мне кожу головы, – иначе, думаю, я бы сошел с ума. Но даже и тогда меня эта сумма даже по ночам преследовала. Семьсот шестьдесят восемь фунтов. Это не было какое-то прекрасное простое число или чем-то в этом роде; и это, конечно, не было тем, что люди обычно называют состоянием; но для меня это стало бы или, скорее, должно было стать свободой от тяжелого труда и, прежде всего, свободой от постоянного беспокойства, которое так отравляет жизнь обычных людей, – страх потери работы, потери клиентов, даже потери свободы. Под пять процентов это приносило бы 38 фунтов и 8 шиллингов в год, или 2 фунта 18 шиллингов и 11 пенсов стерлингов в месяц – лунный месяц, как это принято на флоте; в то время как даже умелый моряк получает не больше 1 фунта 13 шиллингов и 6 пенсов в месяц. Нет, это нельзя было бы назвать богатством, но это означало бы спокойную жизнь дома, где я бы читал и изучал математику, а иногда ловил рыбу, – раньше я любил рыбачить. Боже милостивый, когда я думал об этом своем потерянном рае, я все не мог отделаться от мыслей об этих 768 фунтах стерлингов и о том, сколько в них было было крон, фартингов или пенни, так что уже был на грани безумия, хотя, конечно, для этого были и другие причины, ведь лихорадка била меня примерно через день. Но, Господи, сэр, я так жестоко злоупотребляю вашим безграничным терпением, жалея себя и так много болтая.
– Вовсе нет, Джон Дэниел, но все же, пожалуйста, расскажите мне вкратце о призовых деньгах на военно-морском флоте, а потом я должен идти. Я так много о них слышал, но никогда не задумывался о принципах их распределения.
– Что ж, сэр, капитан получает две восьмых от стоимости приза; но если он действует под командованием адмирала, он должен отдавать ему треть своей доли; потом лейтенанты, штурман и капитан морской пехоты имеют равные доли от одной восьмой; дальше лейтенанты морской пехоты, хирург, казначей, боцман, канонир, плотник, помощники штурмана и священник делят поровну еще одну восьмую часть; оставшуюся половину делят между членами команды, хотя и не поровну: мичманам – по четыре с половиной доли, таким чинам, как кок и так далее, – по три; матросам, умелым и обычным, – по полторы, нестроевикам и слугам – по одной, а юнгам – по половине доли каждому.
– Благодарю вас, мистер Дэниел, я постараюсь это запомнить. А пока я попрошу Полл устроить вас поудобнее, и спокойной вам ночи.
Если мыс Бон Стивена разочаровал, то об Алжире и одноименной бухте этого нельзя было сказать. Коммодор Обри послал одного из юнг, которых бывшие товарищи по плаваниям навязали ему в Гибралтаре, – коротконогого, длиннорукого мальчишку, очень похожего на обезьянку, – разбудить Стивена Мэтьюрина на рассвете и просить его немедленно подняться на палубу, – хоть в ночной рубашке, или в халате, или в чем угодно, но главное поскорее.
– Боже, какая прелесть, – воскликнул он, поднимаясь по трапу на шканцы и щурясь от яркого света. Тэк помог ему преодолеть последнюю ступеньку, повторяя:
– Смотрите! Ну, смотрите же!
– Где?
– На правой скуле, примерно в кабельтове на правой скуле.
Сильные руки матросов мягко развернули его, ночная рубашка развевалась на ветру, и тут он увидел прекрасную стаю белых цапель, снежно-белых, так близко, что он мог разглядеть их желтые лапы, а чуть дальше – другую, еще более многочисленную, и все они летели на север, предположительно к какому-нибудь болоту на Балеарских островах. И вместе с первой стаей летел блестящий ибис, казавшийся нелепо черным при таком освещении и в такой компании, постоянно издававший недовольный крик, нечто среднее между карканьем и кряканьем; время от времени он с громким криком пролетал перед ведущими птицами.
У Стивена сложилось впечатление, что ибис был крайне возмущен поведением белых цапель: действительно, столь поздняя миграция, в самом разгаре мая, была необъяснимой, неразумной, противоречила всем устоявшимся обычаям. Однако эти прекрасные белые птицы не желали его слушать, и вскоре ибис, издав последний крик, покинул их и изо всех сил поспешил к другой стае, которая, возможно, прислушалась бы к его совету.
Но Стивен так и не узнал, чем все закончилось, потому что Джек повел его на нос по правому борту, – корабль шел под нижними парусами и фока-стакселем, – и оттуда он увидел бескрайнее ярко-синее море и огромный конвой, включавший, вероятно, сотню торговых судов под британскими, голландскими, скандинавскими и американскими флагами, собравшихся из Триполи, Туниса и других портов дальше к востоку. С наветренной стороны их охраняли посланные Джеком два корвета и шлюп, а еще дальше наметанный глаз моряка мог различить несколько длинных, низких пиратских судов, выжидающих удобного момента для атаки.
– Это дает некоторое представление о размахе морской торговли, вы не находите? – спросил Джек. – Потрясающее зрелище. Но подойдите к этому борту, и вы увидите совсем другую картину, – Он отодвинул фока-стаксель и провел Стивена к кат-балке по левому борту, где они остановились, глядя на еще более глубокую синеву моря и африканский берег. С борта "Сюрприза" уже была видна вся бухта, и теперь восходящее солнце осветило сначала горы за городом
