было довольно пусто.
– Сегодня у мусульман какой-то праздник или пост, раз столько людей сидят дома? – спросил Стивен. – Я всегда думал, что Алжир – многолюдный город.
– Так оно и есть, обычно, – ответил Джейкоб. – Я думаю, что все, кто мог, переехали за город или в близлежащие деревни. Я слышал, как люди, сидевшие позади нас, говорили о том, что, вероятно, город ожидает обстрел со стороны английского флота; и я никогда раньше не видел такой пустоты на рынках, даже во времена чумы, – Говоря это, он уже задыхался и, пройдя несколько шагов, указал на нишу и сказал: – Вот где я обычно сижу, когда поднимаюсь к Касбе.
Они втроем уселись на каменную скамью, отполированную бесчисленными задами усталых путников, и вскоре юнга воскликнул:
– О, сэр! Видите этих ужасно огромных птиц?
– Конечно, – сказал Стивен. – Это, видите ли, cтервятники, обыкновенные бурые... – Он осекся, не желая разочаровывать парня, и добавил: – Но они великолепно летают. Смотрите, как они кружатся!
– Я увидел стервятника, – сказал юнга, скорее самому себе, но с бесконечным удовлетворением.
Еще двести ступеней, и Джейкоб свернул направо.
– Вот и консульство, – сказал он, указывая на внушительных размеров здание с садом финиковых пальм. – Не хотите ли еще раз перевести дух, прежде чем войти?
Стивен нащупал в кармане письмо из министерства, услышал успокаивающее шуршание и сказал:
– Не стоит, давайте не будем терять ни минуты. Молодой человек, подождите нас здесь, в тени пальмы, хорошо?
Они с Джейкобом вошли в боковую дверь, очевидно, предназначенную для деловых посетителей, и обнаружили в кабинете молодого человека, который сидел, закинув ноги на стол.
– Кто вы такие, черт возьми? – спросил он. – И что вам нужно? Попавшие в беду подданные британской короны, как я посмотрю.
– Меня зовут Мэтьюрин, доктор Стивен Мэтьюрин, хирург военного фрегата "Сюрприз", и я хотел бы встретиться с консулом, для которого у меня есть письмо и устное сообщение.
– Не можете вы с ним встретиться. Он болен. Дайте мне письмо и передайте сообщение, – сказал молодой человек, но ноги со стола так и не снял.
– Письмо из министерства и может быть отдано только лично в руки консулу. Сообщение тоже может услышать только он сам. Если хотите, можете показать ему мою визитную карточку, и он решит, принимать меня или нет, – Он достал визитку, написал карандашом несколько слов на обороте и положил ее на стол. Молодой человек изменился в лице и сказал: – Я поговорю с ее светлостью.
– Доктор Мэтьюрин, – вскричала, вбегая в комнату, удивительно красивая женщина лет тридцати пяти или около того. – Вы, наверное, меня не помните, но мы встречались в Сьерра-Леоне, когда Питер был в штате бедного губернатора Вуда. На обеде мы сидели по разные стороны стола. Конечно, вы можете поговорить с консулом... Я уверена, вы не будете возражать, что он примет вас в постели, – это все подагра, и он так жестоко страдает... – Ее глаза наполнились слезами.
– Дорогая леди Клиффорд, я прекрасно вас помню. На вас было жемчужно-серое платье, и, как заметила миссис Вуд, оно вам очень шло. Могу я представить своего коллегу, доктора Джейкоба? У него больше опыта, чем у меня, в лечении ишиаса и подобных заболеваний, и он, возможно, сталкивался с подобными случаями.
– Очень рада познакомиться, сэр, – сказала леди Клиффорд и повела их наверх, в спальню, в которой царил унылый беспорядок.
– Доктор Мэтьюрин, прошу меня извинить, что принимаю вас в таком виде, – сказал консул. – но я не решаюсь встать: приступ только что закончился, и я очень боюсь его повторения... – Он вежливо, но вопросительно посмотрел на Джейкоба. Стивен объяснил его присутствие и указал на полное доверие к нему со стороны министерства, а затем передал письмо, которое было у него с собой. Сэр Питер приветливо улыбнулся Джейкобу, извинился перед Стивеном и сломал печать. – Что ж, – сказал он, откладывая письмо. – все предельно ясно. Но, мой любезный сэр, полагаю, ситуация сильно изменилась. У вас были новости из Алжира с начала апреля?
Немного подумав, Стивен ответил:
– Не было. Между этим портом и Дураццо мы останавливались только в Пантелларии, где они нам ничего не могли сказать, ни хорошего, ни плохого, – только то, что ни один хуарио не заходил туда и не проходил мимо и что ни одно такое судно не смогло бы выжить в том яростном шторме, который обрушился на нас. Мы также не получали вестей с других судов, хотя коммодор Обри, возможно, прямо сейчас совещается с кем-нибудь из капитанов, которых он послал сопровождать торговые суда с востока... И, сэр, прежде чем продолжить, могу я выполнить одно из своих поручений? Коммодор просил меня узнать у вас, ответите ли вы нужным образом, если он зайдет в порт, – возможно, с частью своей эскадры, – и отдаст салют замку?
– О, Боже милостивый, да, в этом нет никаких сомнений, – после того, какой переполох он устроил на Адриатике.
– Тогда могу я вас попросить дать нам слугу, который покажет нашему юнге дорогу обратно к молу? Ему нужно передать сообщение коммодору, но он впервые увидел другой город после того, как покинул Стоу-он-Волд[76], и все время глазеет по сторонам, и я боюсь, что он может окончательно заблудиться.
– Конечно. Я отправлю одного из своих охранников, степенного седобородого турка, – ответил консул. Он позвонил, и когда пришел охранник, велел ему отвести юнгу к молу с запиской "На салют ответят", которую написал Стивен.
– О, Господи, – сказал консул, осторожно откидываясь на подушки. – мы тут слышали такие истории о том, как французы присоединялись к вам, как французы тонули, как пострадали алжирские суда, как десятки верфей были охвачены пламенем. В море сейчас только корсары с востока, а все местные заперты во внутренней гавани. Но вернемся к сути дела: если у вас не было последних новостей отсюда, вы не могли знать, что ситуация полностью изменилась и что мое влияние на дея больше не имеет значения. Он был задушен янычарами, а несколько дней спустя они избрали новым деем своего нынешнего агу, Омара-пашу. Я едва с ним знаком. Его мать была турчанкой, и он одинаково свободно говорит по-турецки и по-арабски, и немного по-гречески, хотя не умеет
