яркие вспышки которого осветили всю массу облаков, а его грохот, оглушивший город, пронесся до самого горизонта, отдаваясь эхом среди холмов. Не успели раздаться несколько удивленных возгласов, как все это повторилось, но с еще большей силой, с более громкими, продолжительными залпами тяжелых тридцатидвухфунтовых орудий; и так продолжалось вдоль всей линии кораблей до самого последнего. Над заливом клубился пороховой дым, и наступила странно пугающая тишина, а птицы в панике разлетались во все стороны. Но после недолгой паузы по всему городу прокатился всеобщий возглас изумления, за которым последовали догадки: это были французы; это было второе пришествие патриарха Авраама; это был капитан английского военного корабля, проводящий в жизнь закон против работорговли. Он поймал этого незадачливого Книттеля, который шел на "Нэнси" под испанским флагом, приковал его и всех его матросов цепями к мачтам и теперь расстреливал и сжигал их заживо. Это объяснение получило всеобщую поддержку по мере того, как эскадра удалялась и возвращалась обратно, теперь уже грохоча и ревя орудиями двух кораблей одновременно, так что зрители – а это было уже все население Фритауна, – едва могли расслышать собственные голоса, хотя и кричали необычайно громко. И во время паузы между этим залпом и следующим, когда орудия правого борта снова издали свой протяжный и зловещий рев, причем одна только "Беллона" выбрасывала при каждом залпе по нескольку сотен фунтов металла, повсюду распространился слух о том, что Канде Нгобе, у которого была подзорная труба, ясно видел изувеченных жертв в цепях; то же самое видел Амаду Н'Диадже, человек с очень острым зрением; и то же разглядел и Сулейман бен Хамад, который утверждал, что некоторые из них были еще живы.
Было живо и это несчастное судно: его борта были пробиты насквозь, но оно пока держалось на воде, осев очень низко в спокойном море, – у него не было ни одной пробоины ниже ватерлинии, и оно все еще оставалось на плаву. Но теперь, после очередного оглушительного крещендо артиллерийских залпов, осветившего небо и город и наполнившего улицы тенями, в дело вступили и карронады, рассчитанные на стрельбу с очень близкого расстояния, и послышался еще один голос войны – пронзительный лающий треск этих настоящих "сокрушителей", стреляющих гораздо быстрее, чем длинноствольные пушки, и более тяжелыми ядрами, чем у большинства других орудий. Их огонь был таким частым и смертоносным, что работорговое судно не смогло выдержать и одного прохода эскадры и стремительно погрузилось в море, воды которого теперь странно помутнели от песка, напоминая густую кашу, что было результатом встречного воздействия прилива и местного течения.
– Орудия на место! – пронесся крик по всей линии, и ухмыляющиеся расчеты вкатывали обратно в порты и тщательно закрепляли разогревшиеся пушки. Был, наконец, подан поразительно поздний ужин, и когда вся команда поставила корабли на якорь на глубине двадцати пяти саженей, вахта внизу улеглась в койки, все еще улыбаясь, ведь стрельба боевыми, да еще по такой мишени, была одним из самых приятных занятий в жизни моряка.
– Ни одно министерство не могло бы рассчитывать на большее впечатление и более оглушительный шум, – по-прежнему довольно громким голосом сказал Стивен, когда они сидели в приведенной в порядок, но все еще пахнущей порохом капитанской каюте. – Как и на более убедительное доказательство присутствия эскадры.
– Это был настоящая ночь Гая Фокса[122], – сказал Джек. – Я бесконечно благодарен Джеймсу Вуду за то, что он так умно и осмотрительно все организовал, – было множество мелочей, о которых я вообще не подумал, а любая из них могла бы привести к провалу: например, тот блестящий ход, когда он послал своих людей поставить "Нэнси" на рейде.
– Да, отлично придумано. Просто замечательно.
– Да. Но если с побережья подует бриз, а они клянутся, что так и будет, то, полагаю, к завтрашнему вечеру мы затмим и эту ночь Гая Фокса. Я убежден, что мы можем нанести такой удар по торговле, что эти Уилберфорс[123] и... как там его зовут?
– Ромилли[124]?
– Нет, другой.
– Маколей[125].
– Верно. Эти Уилберфорс и Маколей будут прыгать, хлопая в ладоши, и напьются на радостях.
На следующий день задолго до первой собачьей вахты все наблюдательные пункты на всех кораблях и судах эскадры, которой командовал Джек Обри, были заполнены матросами, пристально смотревшими на мыс, замыкавший бухту: там, за самим мысом Сьерра-Леоне, их друзья, которые ускользнули в самый разгар канонады, вскоре должны были появиться снова, подгоняемые нынешним ласковым бризом; а после их возвращения всех ждали увольнения на берег и, возможно, призовые деньги, которые сделали бы их еще более приятными. Но даже и без призовых увольнения на берег были очень притягательны: тех, кто никогда их не видел, ждали пальмы и их плоды, а молодые женщины на побережье, как говорили, были очень дружелюбны. Воздержание сильно тяготило матросов; кроме того, там могло быть полно свежих фруктов. Но при нынешнем положении вещей для кораблей, стоявших на якоре далеко в заливе, не существовало такого понятия, как отпуск на берег, ведь несколько оставшихся в эскадре маленьких яликов и тому подобного были приспособлены только для одного офицера за раз или, самое большее, для двух, и то довольно худых. Без шлюпок увольнения были невозможны.
Радостные возгласы первыми раздались на борту "Авроры", стоявшей на краю линии, и быстро распространились по всей эскадре, когда в поле зрения появились все шлюпки, которые вели невероятное количество призов: по меньшей мере пять шхун, два брига и одно трехмачтовое судно.
Губернаторский шлюп покинул гавань, чтобы провести призовые суда на глазах у всего собравшегося города, который теперь был поражен еще больше, чем накануне вечером: никогда еще никто не видел такой добычи и даже ничего, чтобы отдаленно бы ее напоминало. Те, кто имел интересы в работорговле, а их было немало, побледнели, посерели или пожелтели, в зависимости от цвета кожи, принимая молчаливый, угрюмый и несчастный вид, потому что узнавали каждое из захваченных судов, ведь ошибиться было невозможно. Но большинство жителей охватило радостное возбуждение, они улыбались и болтали, и не из-за какого-либо рвения в борьбе за отмену рабства, – за исключением людей из племени кру, – а от искреннего, сердечного удовольствия при мысли о деньгах, которые попадут в карманы моряков и быстро их покинут. Награда в 60 фунтов стерлингов за освобожденного мужчину-раба, 30 фунтов за женщину и 10 фунтов за ребенка уже составляла значительную сумму только для "Нэнси";
