помещение, вытащили перепуганного секретаря сельсовета.
— С этой тряпки ничего не выжмешь. Тяните главных! Всеволодова давай! — раздавались возбужденные голоса.
— Его нет!
— Значит, уже заставу против села поднимает! И толкнул же нас черт выбирать пограничника в руководители!
— Дурак ты, Всеволодов уехал в город хоронить жену. У нее кровоизлияние в мозг…
«Что-то не туда клонится. Выходит, Антонюк и Осадчиха заодно с Зарубой и Кульбабой», — подумал Ковинька и, пробившись сквозь бушевавшую толпу, незаметно ушел домой.
Оттолкнув в сторону секретаря сельсовета, Антонюк предоставил слово Марине.
— Да я не умею, — заколебалась она.
— Не святые горшки лепят, — подбодрил Антонюк. — Говори!
Марина впервые в жизни стояла на виду у такой массы людей и не знала, с чего начать.
— Бабы! Бабоньки! — наконец проговорила она дрогнувшим голосом. — Нас хотят насильно затянуть в колхозы, чтобы на коммунистов спину гнули, но врут, не обманут! Я призываю вас самим не идти в колхоз и мужей не пускать, а пойдут — брать развод!
— Дело говорит Трофимовна! — выкрикнула снова Ульяна Павловна.
Ее поддержали, зашумели. Марина осмелела, заговорила громче, перегнулась через перила крыльца:
— Коммунисты сейчас перепахивают наши земли. А ведь дала нам их Советская власть! Надо пойти гуртом в поле и прогнать оттудова этих своевольников!
К толпе подъехал Всеволодов. Кто-то выкрикнул:
— Председатель вернулся!
Марина растерянно посмотрела на стоящего рядом Антонюка. Кульбаба поискал глазами Зарубу, но его уже не было. Женщины сразу же притихли.
— Кто вас созвал сюда и зачем? — спросил Всеволодов, поднимаясь на крыльцо.
Антонюк ободряюще посмотрел на Марину, — ответь, мол, ему, — но она молчала. Молчал и Кульбаба. «Не выпустить отсюда живого, и сделать это сейчас, только сейчас. Скажем, народ помстился», — думал он в эту минуту.
— Кто созвал собрание, спрашиваю? — повторил Всеволодов.
— Народ, — глухо ответил Антонюк.
— А, и кулацкий агитатор здесь, а я и не заметил! Так, говоришь, народ?.. Тогда скажи, кого за народ принимаешь. Кулаков?
— Разве это кулаки? — ткнул Антонюк пальцем в толпу.
— Конечно, не кулаки, но подбили их на это кулаки и такие, как ты!
Всеволодов закурил папиросу. Марина подошла к нему вплотную.
— Уходите подобру-поздорову к своим на заставу. Довольно с людей жилы тянуть! Слышите! — тяжело дыша, сказала она.
— Молодец, Марина! Хлестни его по-свойски, чтобы знал! — выкрикнул кто-то из толпы.
Всеволодов положил батрачке руку на плечо:
— Марина Трофимовна, опомнитесь, пока не поздно, ведь я все знаю…
Женщина отшатнулась, растерянно посмотрела секретарю партячейки в глаза:
— Что вы знаете?
— Знаю, что кулаки вас купили…
— Чего запугиваешь женщину? — зло перебил его осмелевший Антонюк.
— Чья мычала, — твоя б молчала, — ответил усмехнувшись Всеволодов. — Думаешь, когда стал женихом кулацкой дочки, так теперь тебе все позволено? Лучше расскажи, как вместе со своими хозяевами подбил Лейкина выкрасть магнето.
— Их, т-тех магнето и не было в колхозе! — поспешил на выручку Антонюку Кульбаба, находившийся еще на крыльце. Он стоял, как всегда, глубоко засунув в карманы длинные, неуклюжие руки. — Да их нигде днем с огнем не найдешь, заграница ведь н-не дает. Пустили слух про п-п-пропажу, чтобы натравить одного на другого да кулака л-л-лишнего выдумать…
На Всеволодова смотрели озверевшие глаза. По их взгляду он понял, что Кульбаба сейчас способен на все. Вспомнилось письмо, найденное у задержанного нарушителя границы, о котором рассказывал Журавлев.
«Значит, началось… Кулачье решило дать открытый бой и использует для этого женщин, — подумал он. — Надо немедленно сообщить Журавлеву на погранзаставу…»
В это время Кульбаба сыпнул Всеволодову в глаза горсть песку, затем над толпой просвистел огромный булыжник, ударил председателя в висок, и он, как подкошенный, свалился на крыльцо…
VII
От здания сельсовета взбудораженные женщины бросились в поле. Марина настолько вошла в роль их верховода, что Кульбабе и Антонюку здесь уже было делать нечего.
— З-з-заварилась каша, з-з-зятек, не на шутку, — шепнул Кульбаба, увлекая Антонюка в глухой переулок. — Остановка теперь за оружием.
— Человек из Польши не появлялся?
— П-пока нет, хотя уже давно должен был прибыть.
— А что если он попался? — оглядываясь спросил Антонюк.
— Навряд ли, если бы его пограничники з-з-задержали, то уже добрались бы и до нас… Но при любых условиях б-б-бабский бунт нужно превратить в восстание, оружия у нас немного припасено.
— А в соседних селах знают о наших планах?
— Знают. Кондратьевич с-с-сообщил, кому следует, через надежных людей. Но х-х-хватит об этом на улице. З-з-зайдем лучше к куму и п-п-посоветуемся, что делать дальше.
Когда они были уже во дворе Зарубы, по улице быстрой рысью промчался Журавлев, за ним проскакали несколько пограничников.
— Начальник погранзаставы куда-то т-т-торопится.
— Если в поле, то с бабами ему не совладать! Теперь их и черти не уймут. А оружие он, конечно, применять не рискнет.
У крыльца дома Антонюк остановился.
— Вы знаете, какая у меня появилась мысль?
— К-к-какая?
— Может быть, человек из Польши уже здесь, но не имеет возможности встретиться с нами.
— Т-т-такое могло случиться.
— А раз так, то почему бы не проверить? Помните, вы говорили о дубе в Сухом Яру?
— Помню, и ты, пожалуй, прав… Сейчас же отправляйся т-т-туда, осмотри дупло и немедленно возвращайся. Только будь поосторожнее…
— Сделаю все, как надо.
За небольшим лесом, где межа отделяла земли совхоза от крестьянских, вправо тянулись колхозные массивы, влево — клиночки и полоски единоличников. Везде кипела работа. Василек сиял от радости, он бороновал на хозяйских лошадях только что вспаханное поле матери. Еще вчера на пастбище приезжал Терентий и уговорил батраков помочь посеять тяглом кулаков-саботажников участки бедноты. К ним присоединился и Василек в надежде, что Заруба об этом не узнает.
«Сказал же он, чтобы три дня не приводил лошадей с пастбища», — думал батрачонок, вдыхая неуловимый аромат свежевспаханного поля.
— Как ты думаешь, что мне сделает хозяин, если узнает обо всем? — спросил он бороновавшего рядом Ефимку.
— По-моему, ничего особенного… Ну, побьет, ну, прогонит, и все тебе наказание, — ответил, подумав, Ефимка. — А прогонит — в колхоз пойдешь.
Важно шагая возле лошадей, Василек вышел на гребень пригорка, обвел взглядом поле: по дороге к колхозным бригадам из села двигалась огромная толпа.
— Много людей выехало в степь и еще идут, — показал он кнутовищем. — И все вроде женщины.
— Это назло кулакам, — ответил Ефимка.
Возле кобылицы, весело размахивая коротким хвостиком, шел гнедой стригунок с белой лысинкой на лбу. Василек любовно посматривал на него.
«Хозяин пообещал отдать жеребенка маме, но разве кулак уступит такого красавца?»
Василек вдруг услышал крики людей. Он поднял голову и остановился, как вкопанный. На колхозном поле суетились сотни людей. Но вот толпа разделилась на две группы: одна постепенно растаяла — люди приступили
