к работе, другая — отхлынула к дороге.
— К нам бегут, что ли? — услышал он голос Терентия.
— Вроде, к нам, — ответил стоявший рядом пожилой батрак.
Подъехали пограничники. Журавлев быстро собрал всех людей и, не сходя с коня, коротко рассказал, что случилось в селе и на колхозном поле.
— Взбунтовавшиеся бабы хотели сорвать работу колхозников, но из этого ничего не вышло, — сказал он. — Теперь они все зло хотят сорвать на вас. Держитесь стойко. Не обращайте на них внимания и спокойно работайте. С борозды не должен сойти ни один!
Все разошлись по своим местам, взялись за работу.
— А что это Всеволодова не видно? — спросил у Журавлева Терентий.
— Он в больнице, едва живой остался… Но об этом потом, — неохотно ответил начальник погранзаставы.
Василек с ужасом взглянул на приближавшуюся толпу рассвирепевших женщин. Взявшись за руки, они преградили дорогу тракторам. В первом ряду Василек увидел мать.
«Значит, совсем стала на сторону кулаков… Что же теперь будет?» — подумал он.
Над полем пронеслись хриплые голоса, слились в какое-то странное гудение: так гудят ветры в январскую метель.
— Прочь с наших полей! Кто вам дал право чужую землю пахать? Бабоньки, ломай все! Бей организаторов! — вырывались из общего гула обозленные выкрики.
Наперед выбежала Марина.
— Женщины, стягивай на землю трактористов! — приказала она. — А семена грузите на подводы, потом поделим!
Тракторы в сопровождении Журавлева и Терентия медленно продвигались вперед, за ними молча шли плужники, сеяльщики, погоняльщики. Василек, шагавший за первым трактором, столкнулся с матерью. Лицо ее перекосилось от гнева. В глазах отражалось столько отчаяния, печали и безнадежности, что батрачонку стало страшно.
— Наш участок, мама, еще утром вспахали… К вечеру и посеем, — сказал он, как бы оправдываясь.
Марина схватила Василька за руку, ударила по щеке, крикнула каким-то диким, незнакомым голосом:
— Кто тебя подбил на это, паршивец? Коммунисты?
Отбежав в сторону, Василек, тяжело дыша, сказал сквозь слезы:
— Кулакам продалась, так и драться сразу… Я ведь все слышал, о чем договорились на именинах Ульяны Павловны…
Женщины ахнули, покосились на свою предводительницу.
— Так вот какая, эта Осадчиха!
Возле Марины как из-под земли вырос Журавлев.
— Преданно вы служите убийцам мужа, — взглянул он на нее с упреком.
— А вы докажите, что Конона убили они, — выпрямилась Марина.
— Тут и доказывать уже нечего…
И этого было достаточно. Марина медленно отошла от толпы. Ее теперь ничто не интересовало. То, что сейчас услышала, воспринималось как неизбежное завершение какого-то страшного сна.
VIII
На второй день Зарубу вызвали в сельсовет. Дежурный член сельсовета Волошенко потребовал от него ответа на два вопроса: что он делал в воскресенье в церкви и принимала ли участие его жена в бабьем бунте? Заруба ответил, что в церкви он был вместе с Ульяной Павловной — ходили помолиться богу, — а как только туда нахлынули бабы, он, забрав жену, ушел домой.
Беседа на этом и закончилась, но Заруба понимал, что ему не поверили и наверняка еще вернутся к неприятному разговору.
Ворвавшись в дом, он подступил к жене.
— Какой черт тебя понес с бабами в поле? — задыхаясь спросил он.
Ульяна Павловна, глянув в налитые кровью глаза мужа, с ужасом отступила назад.
— Ходила с ними в поле, спрашиваю?! — прохрипел Заруба.
— Ходила… Но я вернулась с дороги, — ответила она робко.
— Разве я тебе велел на глаза людям вылазить?!
Он сбил ее с ног и долго в бешенстве топтал грязными сапогами.
Кто знает, поднялась ли бы на этот раз живой Ульяна Павловна, если бы в хату не вошел Кульбаба и не оттянул кума от потерявшей сознание женщины.
— Что т-т-ты делаешь, Дмитрий, рехнулся, что ли? — сказал он шепотом, усаживая Зарубу на стул.
— С такой паскудой рехнешься, — злобно ответил Заруба. — Нам каждую минуту грозит кутузка, а ее черти понесли с бабами в поле.
Ульяна Павловна застонала. Кульбаба поднял ее с пола, уложил в кровать.
— Дела, кум, д-д-действительно плохи, — заговорил он торопливо, — но на Ульяне с-с-сгонять зло глупо. Самая большая опасность грозит не от нее, а от батрачонка… Он, ок-казывается, знал о нашем сговоре и рассказал об этом. Щ-щ-щенка н-н-надо прикончить.
Заруба поднял на Кульбабу тяжелые глаза:
— Сделать это, Спиридон, сделаем, но не сейчас. Все сложилось так, что и дурак поймет, кто убил щенка. Да и не все потеряно, мы еще поборемся! Ты лучше скажи, с чем вернулся Антонюк с Сухого Яра?
— Ни с чем, с-с-сам еле ноги унес. За дубом, оказывается, наблюдают пограничники.
— Значит, Боровой попался?
— Не знаю, но дела наши ни к ч-ч-черту. Правда, Журавлев ни тебя ни меня пока не трогает, но если тронет, то уже не выкрутимся… Откровенно г-г-говоря, я решил сматывать удочки…
Заруба попытался убедить кума, что он преувеличивает опасность, но в душе был рад намерению Кульбабы: удастся ему убежать за границу или нет, он всю вину свалит на него.
Проводив Кульбабу за дверь, Заруба долго стоял над кроватью, где лежала не приходившая в сознание жена.
«Если сдохнет, скажу, что побил за участие в бабьем бунте… Легче будет оправдываться, когда возьмутся и за меня», — решил он.
Село жило тревожной жизнью. Люди говорили о хищении магнето, о бабьем бунте, а сторонники Зарубы распространили слух, будто имеются какие-то новые, неопровержимые доказательства виновности Терентия в убийстве Конона и даже называли свидетелей, которые якобы видели его в кульбабином пиджаке.
Дошли такие слухи и до Василька. После происшествия в поле он жил у родителей Ефимки. Отведя тайком во двор Зарубы хозяйских лошадей, он домой пойти побоялся и очень обрадовался, когда Волошенко, отец Ефимки, оставил его пожить у себя и пообещал «помирить» с матерью.
— Неужели это правда, что папку убил Терентий? — спросил как-то Василек у Ефимки.
— Кулацкие сплетни! Богачи ненавидели твоего отца, они его и убили, — сделал категорический вывод Ефимка.
— Давай сходим к Всеволодову, он все знает, — посоветовал Ефимка.
Мальчики направились в больницу. Их встретила дежурная медсестра.
— Вы к кому? — спросила она строго.
— К Никите Петровичу.
— К Всеволодову?
— Ага.
— А кто он вам такой?
— Он для нас… просто так…
— Если просто так, тогда пойдемте, — добродушно улыбнулась дежурная.
Всеволодов лежал на койке с перевязанной головой, лицо было тоже забинтовано. Только черные, как угольки, глаза виднелись из-под марли и были задумчивы. Он с болью в сердце вспоминал последние события в селе, смерть жены, последнее прощание с ней.
Дежурная ввела в палату ребят.
— К вам гости.
Всеволодов оживился, в глазах блеснула улыбка.
— Пришли проведать? Ну, ну, рассказывайте, что нового?
Василек
