получилось? А потом вспомнила Всеволодова.
«Что с ним? Говорят, отвезли в больницу, только выживет ли?»
Кто-то осторожно постучал в окно. Марина вздрогнула.
«Может, Дмитрий Кондратьевич?» — перепугалась она, вспомнив, что Василек убежал от кулака.
Марина не ошиблась. Усадив Зарубу за стол, она с замирающим сердцем ждала, что он скажет.
— Василек дома? — спросил, блеснув глазами, Заруба.
— Спит, — ответила с дрожью в голосе Марина.
Заруба молча встал, подошел к кровати, где на убогой подстилке спали все трое.
«Что он хочет сделать?»
Сердце матери подсказало недоброе. На дворе ведь ночь, нет близко ни души…
Марина подбежала к детям, закрыла собой сына.
— Чего ты, глупая, перепугалась? Я просто поглядеть решил.
Заруба отступил несколько шагов к двери, словно собирался закрыться на засов, чтобы никто не мог войти в избу, подошел к столу.
«Что он задумал? — волновалась Марина. — Зачем пришел против ночи?»
Заруба сел на лавку, стоявшую возле глухой стены, молча достал кисет, свернул папиросу. Все это он делал как-то неестественно, и Марина поняла, что в мыслях у него было что-то затаенное. Подозвав хозяйку к себе, Заруба начал расспрашивать о подробностях событий, происшедших в поле. Выслушав путаный ответ Марины, спросил:
— Моей Ульяны там из начальства никто не видел?
— Нет, она вернулась домой с дороги.
Заруба покрутил острый ус, взглянул вопросительно на перепуганную женщину.
— Так, что же теперь будем делать?
— Не знаю, — ответила, склонив голову, Марина.
Несколько минут длилось молчание. В избе было так тихо, что Марина отчетливо слышала дыхание детей. По улице, громыхая колесами, проехала подвода, и все снова смолкло. Заруба, пуская кольцами дым, сказал глухим голосом:
— Послушай-ка, Трофимовна, что я решил тебе посоветовать. И с тобой и с нами может случиться большая беда, и, чтобы ее избежать, нужно быть очень осторожными.
— Скажите, что же делать, Дмитрий Кондратьевич?
— Женщина ты неглупая и, думаю, правильно меня поймешь. То, что мы натворили, карается законом…
— Да ты, я вижу, меня не слушаешь? — спросил вдруг Заруба, заметив, что Марина сидела безмолвная и думала о чем-то своем.
— Что вы, Дмитрий Кондратьевич! Это вам так показалось, — ответила она, вздрогнув. — Я слушаю внимательно.
— Так вот… Днями, может быть, даже завтра, по делу бабского бунта начнется следствие… И я тебя прошу, если будут спрашивать, обо мне ничего не говори… И Ульяну не впутывай в это дело… Хорошо?
— Хорошо, — безразлично ответила Марина.
— И еще скажу тебе: если хочешь идти в колхоз, это твое личное дело. О Васильке — тоже решай сама. Я, как известно, брал его не в работники, а просто, чтобы помочь тебе и заменить ему отца. Так-то…
Марина насилу дождалась, пока Заруба закончил этот тяжелый разговор. Выпроводив незваного гостя, она погасила свет, но не сомкнула глаз до самого утра.
IX
При тщательном обыске Кульбабы на заставе Журавлев обнаружил в воротнике его косоворотки письмо и маленькую фотокарточку щеголеватого офицера в петлюровской форме с надписью: «Другові по армії. Боровий». Судя по всему письмо было адресовано этому офицеру, так как в нем указывалось, что Кульбаба предъявит вещественное доказательство своей принадлежности «к кругу друзей адресата».
— Кто писал и кому адресовано это письмо? — садясь за стол, спросил Журавлев.
— Н-н-не знаю.
— Кто вам передал его?
— Н-не скажу.
— И кто этот офицер, тоже не скажете?
— Я его н-н-никогда не видел. Мне велено вручить письмо хозяину одного кабаре в Варшаве и сказали, что он позаботится обо мне. Об офицере шла речь или о ком-либо другом, п-п-понятия не имею.
Журавлев внимательно осмотрел фотокарточку, положил ее на стол, потом опять взял в руки и вдруг весь засиял: на него из-под лохматых бровей смотрели знакомые стеклянные глаза.
— Бросьте юлить, Кульбаба, это уже ни к чему. Офицер, сфотографированный на этой карточке, у нас на заставе. Могу предоставить удовольствие встретиться с ним.
Кульбаба вздрогнул, но, взяв себя в руки, промолвил с холодным спокойствием:
— Хватит хитрить, начальник, не получится это у т-т-тебя.
— Приведите задержанного, — крикнул Журавлев одному из пограничников и, обращаясь к Кульбабе, сказал: — Зря упираетесь, карта ваша бита. А письмо передал Заруба, установлено, что почерк его.
— Все это п-п-присказки для дурачков, а не для меня, — махнул рукой Кульбаба, косясь на дверь.
Пограничник ввел высокого, давно не бритого человека. Кульбаба долго разглядывал его, а он Кульбабу.
— Не узнаете? — спросил Журавлев у Кульбабы. Острый взгляд чекиста заметил на его лице едва уловимое волнение.
— Я его в п-п-первый раз вижу, — ответил кулак.
— А вы, Боровой, Кульбабу тоже в первый раз видите?
— Я Тертышный и никакого Борового не знаю, а этого человека действительно вижу в первый раз.
— Тем хуже для вас. А вообще должен сказать, что зря утруждаете себя… Да вы садитесь, судя по вашему поведению, разговор у нас затянется, — указал Журавлев на стул.
Он передал Тертышному письмо и карточку. Тот нехотя взял, пренебрежительно прочел письмо, осмотрел фото, смял все в кулаке и бросил на стол Журавлеву.
— Зря волнуетесь. Надеюсь, я узнаю, с кем имею честь говорить: с Тертышным или с Боровым?
— С Боровым, — ответил задержанный и весь осунулся.
Кульбаба злобно взглянул на него, сплюнул:
— Трусишка, слизняк!
Боровой безвольно опустил голову.
Кульбабу увели.
— Теперь давайте, Боровой, начистоту. Так будет лучше… Кому и когда вы подарили эту фотокарточку?
— Я отвечу, но при условии, что вы пообещаете замолвить за меня словечко, когда будет решаться моя судьба.
— Все зависит от вашей искренности.
— Карточку я подарил Зарубе в 1918 году… Мы с ним тогда служили в петлюровской армии, это письмо его, — ответил после некоторого раздумья Боровой. — Больше можете вопросов не задавать, я все скажу сам. И, конечно, не только в надежде на смягчение наказания, но и потому, что убедился в абсурдности наших планов.
Подписывая протокол допроса, Боровой добавил:
— Мы рассчитывали, что коллективизация вызовет массовое недовольство крестьян и неизбежно приведет к восстанию, но, видите, ошиблись.
— Когда вы должны были перебросить оружие?
— Предполагалось, что как только восстание примет серьезный характер, мы захватим заставу и дадим сигнал вашими же световыми ракетами. В случае, если это оказалось бы невозможным, нас обязывали ответить на запрос своих заграничных коллег другим световым сигналом. В ответ на один из этих сигналов и началась бы переброска оружия.
— А кто вас субсидировал?
— Польское правительство и немцы.
Журавлев встал.
— Ну, что ж, на сегодня хватит, — сказал он, взглянув Боровому в стеклянные, безжизненные глаза, и приказал дежурному увести его.
Через несколько минут начальник погранзаставы, взяв с собой
