и все, что было до этого — сиротский приют, монастырский сад, мастерская гробов, ресторан, — все это было ненастоящее и осталось где-то далеко позади.
Подъехали к дому, где жил командир роты. Артемка успел рассмотреть желтое здание с колоннами и тяжелую дубовую дверь.
У ворот стоял дворник. Увидев Рогожина, он поклонился ему:
— Прибыли, значит, ваше благородие. С приездом вас.
В ответ Рогожин буркнул что-то похожее на «спасибо, братец» и сунул дворнику «на чай».
Офицер открыл дверь в квартиру, и Артемка шагнул в другой мир, зажав в замерзших руках папаху.
ЧАСТЬ II
В барской квартире
Долго не мог привыкнуть Артемка к большой и тихой барской квартире. Всюду — старинная тяжелая мебель, горки с хрусталем, глухие шторы на окнах, картины в золоченых рамах. Все это угнетало. Правда, Рогожин был с ним ласков, однако мальчику иногда казалось, что за этой ласковостью скрывается простое любопытство одинокого человека к подростку с необычной и трудной судьбой.
От старой няньки ротного, Надежды Андреевны, Артемка узнал, что жена его уехала за границу с Рябушинским — сыном известного богача — и «бросила Митеньку, а он, сердешный, уж так любил ее, да и теперича любит. Извелся весь от тоски».
Нянька Дмитрия Александровича, она же и кухарка, прослужила у Рогожиных тридцать лет и считалась в доме «своей». Надежде Андреевне было уже лет под шестьдесят, лицо ее сплошь покрывали морщины. Она всегда ходила в темном ситцевом платочке, глаза ее слезились. Несмотря на свой возраст, женщина продолжала вести хозяйство. Она была очень чистоплотной, и в кухне медные кастрюли на полках всегда блестели, стол был выскоблен и вымыт. К своему воспитаннику она относилась с тем болезненным и ревнивым вниманием, с каким относятся матери к избалованным детям. Может быть, поэтому она привязалась и к Артему — чужому для нее человеку, которого, как ей казалось, любит ее Митенька. Вечерами молоденький солдат рассказывал Надежде Андреевне о себе и о Вологде, и женщина, сидя у остывающей плиты, тихонько вздыхала и краешком платочка вытирала слезы.
Эти слезы были Артемке неприятны, и всякий раз при их появлении он обрывал свой рассказ и старался незаметно уйти из кухни. Жалость к бесприютному и обиженному судьбой чувствовалась и в обращении с ним Рогожина — в его подчеркнуто ласковом голосе, сострадательных взглядах... «Что они меня все время жалеют, словно я безнадежно больной или приговоренный к смертной казни?..» — думал Артем, и глухое чувство раздражения против Рогожина и его жизни все больше крепло в нем. Он, возможно, ушел бы из барской квартиры, если бы его не удерживало одно обстоятельство. В первый же день после приезда ротный повел его в большую комнату, которую называл своим кабинетом. Войдя, Артем ахнул от удивления: на месте стен, от пола до потолка, тянулись ряды книг. Ничего, кроме книг — разноцветных, плотно прижатых друг к другу, отливающих блеском книжных корешков! Чья-то рука заботливо ухаживала за этой армией толстых и тонких томов — стирала с них пыль, следила за порядком на полках... Артемка впервые видел такую уймищу книг, и у него загорелись глаза.
— Нравится? — Рогожин, снисходительно улыбаясь, смотрел на покрасневшее от волнения лицо мальчишки. Чувствовалось, что ему пришлось по душе то неожиданно сильное впечатление, которое произвела на юношу его библиотека.
— То-то же! Я ведь знаю, что ты любишь читать... Бери, читай, мне не жалко!
Артем благодарно кивнул головой, не зная, как выразить свое восхищение.
Офицер провел узкой мягкой ладонью по сверкавшим корешкам и ловким движением вытащил из плотного ряда увесистый том, раскрыл его.
— Гоголь... «Тарас Бульба»... Читал?
— Нет.
Рогожин минуту подумал, потом сказал:
— Лучше я тебе другую книгу дам. — Он аккуратно вдвинул взятый том на место и на другой полке достал растрепанную книгу в простой бумажной обложке.
— Это знаешь кто? — Рогожин многозначительно поднял палец: — Максим Горький, «Рассказы»... Читал?
— Не читал я.
— Не читал? — В голосе Рогожина звучало искреннее огорчение. — Нехорошо, молодой человек. Горького надо читать, и особенно таким, как ты. Возьми и сегодня же начни читать.
И Артем стал читателем рогожинской библиотеки. Это и удерживало его от ухода из барской квартиры, с которой его по-настоящему ничего не связывало.
* * *
Вскоре после приезда Клевцов отправился побродить по родной Выборгской стороне, где прошло его раннее детство. Была оттепель. Под ногами хлюпал растаявший снег. От Невы поднимался пар, — река еще не замерзла, хотя наступили последние дни декабря.
На Сампсониевском проспекте было малолюдно, и Артемка шел не спеша, старательно обходя лужи. Этот проспект он помнил смутно. Где-то здесь надо было свернуть, чтобы попасть на Безбородкинский, но где именно — он не помнил и собирался спросить кого-нибудь из прохожих. Пока же он с интересом рассматривал дома, магазины, вывески, волнуясь в ожидании того момента, когда наконец увидит знакомый дом, верно, сильно постаревший, крылечко, узкую лесенку, ведущую в небольшую комнату, где он когда-то жил с отцом... Да, на этих улицах прошло его детство. Здесь всю жизнь на заводах работал его отец. Сначала он работал на «Розенкранце». Артемка крепко запомнил это непривычное для уха слово. От него отдавало чем-то мрачным, особенно после того, как Артемка однажды побывал у отца в цеху и глотнул здесь едкого удушливого дыма, который во время плавки стлался по всем помещениям... А потом отец перешел на Металлический. Тогда-то и появился в их доме дядя Ваня, «дядя Щербатый». Каков-то он теперь?.. Щербатов баловал сына своего друга Клевцова, иногда водил по воскресеньям на Безбородкинскую, где ребятня каталась на карусели...
Внимание Артемки привлек наклеенный на стене лист бумаги, на котором крупными буквами выделялась строка:
К ПРОЛЕТАРИАТУ ПЕТРОГРАДА!
Он подошел и с любопытством стал читать:
«С каждым днем жизнь становится труднее... Война, кроме миллионов убитых, несет и другие беды: продовольственный кризис и связанную с ним дороговизну. Страшный призрак «царь-голода» угрожающе надвигается на нас. Довольно терпеть и молчать! Чтобы устранить дороговизну и спастись от надвигающегося голода, вы должны бороться против войны, против всей системы насилия и хищничества...»
Для него эта листовка была радостной неожиданностью. Там, в Вологде, Дубец прятал такие печатные бумажки, доверяя их только самым верным людям, а здесь, как ни странно, листовка висела на видном месте и любой мог ее прочитать!
