ухмыльнулась, вольготно откинувшись в кресле. — Вы же для этого привели сюда пана Здорека?
— Конечно. Но вам он не понравился. Почему?
— Потому что я не люблю шпионов?
— Наверняка. Но Себастиан вам не понравился сразу. До того, как обозначил свои намерения.
— Вы увидели это — и все равно бросили Здорека в атаку? Но зачем?
— Из любопытства. Хотел посмотреть, как вы будете реагировать, — равнодушно пожал плечами Желязный. — И все же. Себастиан на юных дев оказывает гипнотический эффект, я сам неоднократно это наблюдал. Но сегодня эффекта не случилось. В чем он ошибся?
— Пан Здорек? Ни в чем. Ошиблись вы, — Ирена, подперев пальцами висок, на мгновение прикрыла глаза. — Вы ведь собрали обо мне информацию. И знаете, что я недавно разорвала помолвку.
— Конечно, знаю. На это и был расчет. Я предположил, что вы захотите отомстить жениху. Продемонстрировать, что пользуетесь успехом у противоположного пола.
— Логичное предположение. Но… вы видели фотографию Богуслава Фабиана?
— Нет. А что?
— Пан Здорек выглядит, как его потерянный брат. Тот же типаж, та же манера общения.
— Ох. Вот оно что… — задумчиво покрутил ус Желязный. — Действительно, неудачный выбор. К тому же пан Фабиан был довольно богат. И шляхетского происхождения. Значит, я просто привел к вам дешевую копию. Прошу прощения, — искренне улыбнувшись, он виновато развел руками. — Надеюсь, вы не станете на меня обижаться?
— Ни в коем случае. На вашем месте я, вероятно, поступила бы так же. Уже поступаю, — осознав аналогию, Ирена фыркнула. — Вот меня и настигла божья кара!
— За что?
— За обман Мейбаумовой!
Какое-то время Желязный продолжал светскую болтовню — рассказывал байки из сыщицкой жизни, шутил, делал комплименты. Сквозь легкую кисею необременительной беседы иногда прорывались вопросы — острые и точные, словно иглы. Как реагирует Мейбаумова на попытки сближения? Хорошо ли проработана фальшивая биография? Как раскрывается характер Мейбаумовой в неформальном общении?
Ирена отвечала обстоятельно и уверенно, стараясь не завышать ожидания — но и не принижать собственные достижения. Тщательно лавируя между правдой и умолчанием, она нарисовала достаточно оптимистичную картину. Но оптимизм этот основывался только на ее, Ирены, личном участии.
Желязный слушал ее благожелательно, но в светлых холодных глазах проглядывала откровенная насмешка. То ли над потугами Ирены изобразить собственную незаменимость, то ли над абсурдностью ситуации в целом. Малолетняя соплюха делится с легендарным сыщиком своими гениальными планами. Ну не чепуха ли?
Говорить становилось все тяжелее, мысли путались, в руках появилась неприятная дрожь. Когда Желязный, изобразив лицом сожаление, наконец-то откланялся, сославшись на безотлагательные дела, Ирена просто откинулась в кресле и закрыла глаза. В голове гудел колокол, сердце колотилось в горле, ладони взмокли от пота. Ирена чувствовала себя так, словно сначала обежала по кругу городскую площадь, потом выдержала схватку с драконом, а в конце — сдала экзамен по прикладной сигилографии. И не кому-нибудь, а самому профессору Бобрицкому, который к каждому билету давал минимум три практических задания.
А какой замечательный был день! И в рукодельном клубе все получилось, и Мейбаумова следующую встречу назначила, и чудных пирожков к ужину удалось купить. Ну не сволочь ли после этого Желязный? Сердце говорило, что сволочь. А разум… разум подсказывал, что Ирена на его месте поступала бы так же. В смысле, не доверяла и контролировала. Ну в самом деле. Желязный видит перед собой соплячку. Вчерашнюю институтку, восторженную барышню, которая вбила себе в голову романтическую идею — стать сыщиком. Что уже многое говорит об уровне ее интеллектуального развития.
Конечно, он сомневается! Конечно, он проверяет.
Правда, затея с брюнетом на редкость дурацкая… Хотя нет. Нормальная, в общем, затея. Если бы Ирене действительно было девятнадцать… Да после расставания с Богусем… Скорее всего, она бы не устояла. Скушала бы цветистое вранье, растаяла от комплиментов, возомнила себя опытной интриганкой, которая будет выуживать у поклонника секретные сведения. И вляпалась в новый роман сначала для утешения раненого самолюбия, а потом… Потом и всерьез. Потому что нельзя каждый день видеться с человеком, говорить с ним, улыбаться ему — и ничего не чувствовать. Привязанность прорастает, словно трава по весне, пускает в душу глубокие корни. Поначалу ты этого не замечаешь. А потом становится поздно.
Звякнул колокольчик.
Да какого, мать твою… Чего еще⁈
Ирена распахнула глаза, готовая убивать — и вытаращилась на нового визитера.
— Добрый день. Я… э-э-э… Я… — Сокольский нервно переложил свою папку из одной руки в другую. — Кажется, я не вовремя.
— Нет-нет, что вы, — Ирена заставила себя улыбнуться. Получилось паршивенько, но даже кривая улыбка лучше гримасы убийцы. — Очень рада вас видеть.
— Вы уверены? Я могу завтра зайти… — Сокольский топтался на пороге, вглядываясь в Ирену с настороженным вниманием. — Кажется, вы себя плохо чувствуете…
— Да, немного, — ухватилась за спасительную подсказку Ирена. — У меня бывают мигрени. К перемене погоды. Кажется, вечером будет дождь.
— Вы полагаете? На небе ни облачка, — покосился на окно Сокольский.
— Ну, может, ветер подымется, — не стала настаивать Ирена. — А может, я просто устала.
Рассказывать о визите Желязного не хотелось. Так же, как не хочется надевать узкие туфли, только-только сброшенные с ног.
— От усталости голова может болеть. — Сокольский, в отличие от Желязного, без приглашения сесть не решался. Так и стоял у порога, сжимая в руках папку. — У Ванды часто мигрени случались после спектаклей. Она примочки на виски из розового уксуса делала. И порошки пила. Из аптеки Мозера.
Ирена поморщилась — и тут же поднесла к виску руку, маскируя гримасу. Сравнение с Вандой, для Сокольского, вероятно, очень лестное, почему-то отозвалось внутри вспышкой гнева.
— Я не держу в доме порошков. И розового уксуса. Немного отдыха, немного шоколада — и все пройдет.
— Тогда я, пожалуй, схожу за шоколадом, — внезапно улыбнулся Сокольский. И скрылся за дверью. Ирена даже рот не успела открыть — и теперь молча таращилась на то место, где минуту назад возвышалась нескладная фигура.
И что это было? Проявление дружеской заботы? Извинение за неуместный визит? Просто побег?
Но ситуация складывалась однозначная, и эта ситуация обязывала. Устало поднявшись, Ирена побрела на кухню — варить кофе.
К тому времени, как дверной колокольчик звякнул снова, кофе был готов и даже разлит по чашкам, на подносе стояли сахарница и молочник, а пирожки Ирена переложила в фарфоровую тарелочку, расписанную голубыми розами.
— Одну минуту, пан Михал!
Подхватив нагруженный поднос, Ирена бедром толкнула дверь и медленно, плавно двинулась по коридору, одним глазом кося под ноги, а другим — в чашки. Кофе шел мелкими волнами, опасно захлестывая стенки, но все-таки не выплескивался.
— Пан Михал, уберите, пожалуйста, бумаги.
