class="p1">Сокольский, топтавшийся у порога с коробкой конфет наперевес, отмер и бросился к столу. Быстро сложив в стопку блокноты с записями, неровно начерченные схемы и счета из прачечной, он переставил шаткую башню на подоконник.
— Готово!
Ирена с облегчением опустила поднос.
— Присаживайтесь. Думаю, вам после работы следует перекусить. Да и мне легкий ужин не помешает.
Неловко двинув плечами, Сокольский потянулся за пирожком.
— Наверное, вы правы.
Ирена, прицелившись, выбрала самый поджаристый. Через тонкое хрустящее тесто проступала начинка — рыжая капуста, темные кусочки грибов, зеленые пятна лука.
— Я думала, вы придете завтра. Или послезавтра.
— Появилось немного свободного времени. Я закончил аудит на полчаса раньше, но возвращаться в контору смысла уже не было. Вот я и… — Сокольский взмахнул пирожком, из которого тут же вывалилась длинная лента капусты. — Простите.
— Это вы меня простите. Нужно было подать тарелки, — Ирена вытащила из ящика пару листов бумаги. Положив один перед собой, второй она протянула Сокольскому. Следовало, конечно, сходить на кухню, принести и тарелки, и ножи, и вилки. Но черт побери. Слишком длинный сегодня был день. — Вот. Замена паршивая, но лучше, чем ничего.
— Понимаю. Мы на работе всегда так делаем. То есть, конечно, не всегда, я не все время с бумаги ем, — тут же оговорился Сокольский. — Просто…
— Просто удобнее с бумагой, чем без нее, — улыбнулась Ирена.
— Да. Именно, — Сокольский, дожевав последний кусок, сделал глоток кофе. — А что за брюнет сегодня к вам приходил?
— Брюнет?
Ирена вытаращилась на Сокольского, как Валаам на ослицу. Она ожидала расспросов о рукодельном кружке. Может, еще о Желязном — Сокольский вполне мог столкнуться с ним на улице. Но… брюнет?
Почему брюнет⁈ Если Сокольский видел Здорека, значит, он здесь давно. Полчаса минимум. Но зайти почему-то не захотел.
Допустим, он увидел в окно, что к Ирене пришли посетители. Решил проявить тактичность, отошел в сторону, подождал. Сначала увидел, как выходит Здорек, потом — Желязный. И… заинтересовался именно Здореком. Странно. Очень странно.
— Весьма привлекательный юноша в хорошем костюме, — Сокольский, кажется, полностью сосредоточился на выборе пирожка. Даже взгляда не оторвал от тарелки. — Это ваш друг?
— Скорее, коллега, — Ирена сделала большой глоток кофе. Ужасно невежливо, воспитанные барышни так не поступают — но прямо сейчас от кофе было больше пользы, чем от вежливости. — Это пан Здорек. Детектив в агентстве Желязного.
— И что он хотел?
— Желязный? Зашел, чтобы расспросить об успехах.
— Нет. Брюнет.
— О, — удивленно подняла брови Ирена. — Просто рассказал новости. О расследовании.
В этом месте Сокольский должен был поинтересоваться, какие именно новости рассказал Здорек.
Должен был. Но не поинтересовался.
— А сам Желязный их рассказать не мог?
— Наверное, мог.
Разговор получался странный. И несколько однобокий. Эта однобокость смущала Ирену, вызывала смутное желание защититься — хотя Сокольский вроде бы не нападал.
— И почему же он этого не сделал?
— Откуда мне знать? Может, хотел, чтобы я получила информацию из первых рук. А может, продемонстрировал, кто здесь солидный детектив со штатом агентов, а кто только играет в детектива.
— Ох. Простите, — Сокольский примирительным жестом поднял руки. — Кажется, я слишком навязчив. Так что же рассказал вам этот брюнет? Какие новости о расследовании?
С облегчением вздохнув, Ирена принялась излагать новые факты. Сокольский слушал внимательно, в нужное время кивал, задавал разумные, взвешенные вопросы. И подвел итог сказанному одним коротким, но точным замечанием.
— Это не ограбление. Это спектакль.
— Согласна. Грабители должны были либо угнать рысаков, либо пристрелить их на месте. А выпрягать, вести через лес, чтобы потом бросить — это бессмысленно. Куча хлопот и никакой выгоды.
Как и вся история с драматическим нападением.
— И все-таки. Я не понимаю, — Сокольский взял с тарелки еще один пирожок. — Тот, кто спланировал это ограбление, был умен. Почему он допустил такую нелепую ошибку? Это странно.
— А вы твердо уверены, что организатор умен? Вообще-то Мейбаум в тюрьме сидит.
— Вот именно. Мейбаум в тюрьме, его обвиняют в похищении денег — и ситуация разворачивается так, что обвинения звучат все весомее и весомее. А денег полиция не нашла.
— Вы хотите сказать, что в этом и заключался план? Организатор изначально хотел свалить вину на Мейбаума?
— Нет. Организатор хотел, чтобы Мейбаума осудили. Из тюрьмы затруднительно претендовать на свою долю золота.
Ирена покрутила эту мысль в голове. Допустим, в имитации ограбления участвовало три человека. Сам Мейбаум, его жена и кто-то еще. Человек, который увел лошадей и спрятал золото. Если Мейбаума признают виновным… это никак не помогает его сообщниками. Наоборот, полиция твердо связывает золото с Мейбаумом — а значит, с его женой. Именно поэтому пришлось ждать несколько лет, прежде чем Мейбаумова смогла вывезти из страны деньги. С этой точки зрения выгоды никакой, Сокольский прав. Но…
— Да. Вы правы. В этом случае делить золото придется только на две части. Или вообще не делить — если Мейбаумова ухитрится избавиться от сообщника. Но есть нестыковка.
— Какая?
— Та же, что с лошадьми. Зачем оставлять Мейбаума в живых? Если бы сообщник пристрелил его, в достоверности ограбления никто бы не усомнился. Мейбаумова считалась бы честной вдовой, а не женой афериста. И да. Делить золото на три части тоже не пришлось бы.
— Пожалуй, что так. И как же вы объясняете эту нестыковку?
— Я⁈
— Ну да. Это же вы детектив. А я — скромный бухгалтер.
Глава 28
Сблизиться с Мейбаумовой оказалось неожиданно просто. Энергичная, общительная, она совершенно измучилась в одиночестве, а потому радостно поддерживала любые предложения — прогуляться по городу, сходить в синематограф, съесть мороженое на веранде кафе. Ошеломленная собственным успехом, Ирена поначалу растерялась, начала искать в этом жизнерадостном дружелюбии подвох. Но подвоха не было. Мейбаумова действительно хотела почаще видеться, действительно готова была часами болтать о чем угодно. Начав с невинных тем вроде моды на шелковые тюрбаны и розовый жемчуг, они быстро перешли к обсуждению общих знакомых. Ирена узнала, что Мария из рукодельного кружка бездетна, единственного ребенка в семье ее муж прижил с горничной. Ева играла в любительском театре, из-за чего слыла особой легкомысленной, хотя на адюльтере ее никто никогда не ловил. А Леокадия — тяжелая, словно чугунная гиря, с лицом престарелого гренадера — своих интрижек почти не скрывала. После смерти мужа, человека скупого и желчного, она унаследовала три мыловаренные фабрики и один завод по производству помады. Получив в руки деньги, Леокадия накупила галльских нарядов, вышла в свет и начала приглашать в дом гостей. В особенности она привечала молодых офицеров из небогатых семей. Те приходили к
