может просто взять и пригласить детектива в свое черное логово! Но Мейбаумова сделала это легко и радостно, уверила, что не примет отказа — и пообещала на десерт эклеры с шоколадным кремом. Ирена как-то обмолвилась, что эти пирожные нравятся ей больше других — а Мейбаумова, получается, запомнила. И расстаралась для гостьи. Конечно, Ирена приняла приглашение. Но то, что виделось подвигом, отважной вылазкой в стан врага, полностью утратило героический флер. Визит к Мейбаумовой, которого Ирена так ждала, к которому так стремилась, вдруг превратился в работу. И работу не самую приятную.
Словно спускаешься утром к рождественской елке и видишь под ней не куклу и шелковые ленты, а ношеные носки.
Для ужина Ирена выбрала светлое, почти белое платье, отделанное розовыми и голубыми лентами. В нем она выглядела еще моложе, почти девочкой — а кто станет бояться девочку? Образ дополнили соломенная шляпка и чайная роза в портбукете*.
Мейбаумова, словно поддерживая игру, оделась в подчеркнуто домашнем стиле — клетчатая юбка, белая блузка, нефритовая камея на кружевном вороте. Ни дать ни взять тетушка, встречающая племянницу.
Встретив Ирену у дверей, Мейбаумова проводила ее в гостиную, усадила в кресло, предложила холодный лимонад — но не вино, ну что вы, какое вино. Приличные тетушки племянницам алкоголь не предлагают.
В той же комнате обнаружился невысокий мужчина в бархатном пиджаке. Красный жилет туго обтягивал его круглый живот, отчего мужчина походил на переспевший помидор. Мейбаумова представила его как пана Бернадского.
— Мой старый друг, ты можешь полностью ему доверять, — удерживая Бернадского за руку, победительно улыбнулась Мейбаумова. — Пан Бернадский опытнейший юрист, специалист по хозяйственному праву. Пройдемте же к столу! Милая, расскажи все о тяжбе с дядюшкой, и пан Бернадский подскажет, как следует поступить.
Вот черт!
Ирена шла к обеденному столу, как ведьма к костру, как двоечник к доске. Она, конечно же, выучила все юридические загогулины наизусть — но одно дело врать пани Мейбаумовой, и совсем другое — опытному юристу! Специалисту по хозяйственному, мать его, праву!
Бледнея и запинаясь, она изложила трагическую хронику семейного противостояния — сначала вкратце, потом в подробностях. Бернадский сочувственно хмурился, уточнял детали, но, кажется, больше интересовался уткой в меду, чем грустной историей бедной сиротки. Но даже в таком необязательном варианте его вопросы были опаснее, чем нож в руках душегуба.
Подумать только! А раньше ее раздражала дотошность Сокольского. Когда он подробнейшим образом описывал все детали, когда требовал, чтобы Ирена вызубрила их, как Символ Веры.
— Да, неприятное дело, — Бернадский, поддев вилкой спаржу, томленую в масляном соусе, аккуратно положил ее в рот. Пухлые розовые губы сомкнулись, челюсти пришли в движение — словно дробилка, перемалывающая бревно в щепу. Бернадский глотнул, кадык на мягкой белой шее прыгнул вверх-вниз. — Неприятное… — задумчиво протянул он. — Но вы все делаете правильно. Кто, говорите, вам советы давал?
— Пан Тшибульский, адвокат.
— Не знаю такого. Впрочем, это ни о чем не говорит. В Вавельске тысячи адвокатов, я не могу знать всех. Судя по тем рекомендациям, которые дал вам пан Тшибульский, в хозяйственном праве он разбирается. И что еще важнее, знает жизнь. Слушайте своего адвоката, ничего не предпринимайте без консультации, и все будет отлично.
— Вы уверены? — отложила вилку пани Мейбаумова. — Пан Бернадский, прошу вас! Ирена еще ребенок, она совсем одна в городе. Может, вы могли бы…
— В этом нет никакой необходимости, — успокоительно улыбнулся Бернадский. — Ваша протеже отлично справляется. Но если все же возникнут трудности… — он пожевал губами, бросил косой взгляд на Мейбаумову. — Если все же возникнут — вот, возьмите визитку. Обращайтесь ко мне в любое время. Вряд ли я смогу дать совет лучше того, что вы получили от пана Тшибульского. Но я знаю людей, к которым можно обратиться с просьбой. Неофициально, как вы понимаете, — выразительно выгнул брови Бернадский. — Возможно, они согласятся помочь.
— Это было бы чудесно! — просияла счастливой улыбкой Мейбаумова.
— Да, чудесно! Благодарю вас! — прижала руки к груди Ирена. Порывисто и страстно — как и положено бедной сиротке, благодарящей своего спасителя.
После ужина Мейбаумова увела гостей в музыкальный салон, где некоторое время развлекала игрой на фортепиано. Бернадский, обладатель приятного тенора, исполнил несколько романсов, один другого приторнее, переводя масляный взгляд с Ирены на Мейбаумову и обратно. Ирена, сев за инструмент, сыграла куплеты из водевиля «Невинные агнцы», спев за Жоржетту. Бернадский, движением опытного бретера забросив руку за спину, поддержал ее в роли корнета Антуана. Потом Мейбаумова предложила игру в буриме, но Бернадский испытывал такие очевидные трудности с составлением рифм, что хозяйка дома увела свою крохотную компанию к ломберному столику.
С преферансом Бернадский никаких трудностей не испытывал.
Мейбаумова выиграла одну партию, Бернадский — четыре, а Ирена дипломатично продула каждую. Ибо не пристало девице обирать солидного человека как липку. Тем более в случае, если она собирается этого человека об одолжении просить.
Нет, на самом деле она не собиралась. Это понятно. Но роль требовала — а значит, Ирена делала.
Когда Бернадский, раскрасневшийся от вина и веселый, наконец отбыл, Мейбаумова шумно выдохнула, откинулась в кресле и прикрыла глаза.
— Господи. Какой же он утомительный.
— Да. Мой дедушка был такой же, — Ирена, присев рядом, осторожно коснулась руки Мейбаумовой. — Спасибо вам.
— Не стоит благодарности. Я ничего не сделала. Бернадский, он… сложный человек. Умный, хитрый — но недобрый. Я очень надеюсь, что он согласится помочь, но не слишком-то в это верю.
— Но почему тогда…
— Потому что ничего другого я сделать не могла. Мне не к кому обратиться. Ты знаешь о моем муже? — Мейбаумова, распахнув глаза, вдруг обернулась к Ирене.
— Я… Эм-м-м… Я кое-что слышала. Мельком. На рукодельном кружке. А потом прочитала в газетах.
Ирена с Сокольским продумали этот момент. Притворяться совсем уж дурочкой смысла не было. Слишком фантастические, слишком таинственные сплетни окружали Мейбаумову. Перед такими даже монашка не устоит. А значит, следовало признаваться. Но признаваться так, чтобы осведомленность выглядела естественной.
Все читают газеты!
— Да. Конечно. Газеты, — горестно скривила рот Мейбаумова. — Ты думаешь, что мой муж — бесчестный человек?
— Я… я не знаю, — Ирена подбирала слова осторожно. Словно шла по тонкому льду. — Думаю… вы не вышли бы замуж за бесчестного человека. Я не знаю его — но знаю вас.
— Спасибо. Спасибо! — Мейбаумова порывисто сжала ее руки. Ирену вдруг накрыло волной ощущение нереальности происходящего — как будто она не живет, а играет спектакль. Сидит на сцене, вокруг декорации, а она повторяет заученную роль. «Ну что вы! Я знаю ваше сердце. Отважное, честное сердце, которое бьется в груди
