честной женщины».
И драматически взвыть в конце, прижав руку ко лбу.
— Я осталась одна. Совсем одна. Родственники делают вид, что забыли меня, друзья разбежались. Раньше у меня были связи. Несколько писем, пара ужинов — и ваш вопрос был бы решен. А теперь… Бернадский единственный, кто не ушел. Он слишком умен, чтобы рвать старые связи. Но и рисковать без нужды он не будет.
— Я поняла. Это неважно. Все равно спасибо.
Ирена мягко погладила Мейбаумову по руке. Она действительно чувствовала благодарность. За помощь, которой не получила. В деле, которого не существовало. Вот такая нелепость. Дела не было — а благодарность была.
*Потрбукет — гибрид крохотной вазочки и броши. Популярное украшение в 19 веке.
Глава 29
В книгах детективы вели увлекательную жизнь: ходили во всякие интересные места, общались с необыкновенными людьми. Обозревая собственное унылое существование, Ирена искренне не понимала: как именно, в какой момент она повернула не туда? Каждый день был похож на другой, как яйца в корзине. Прогулки с Мейбаумовой, сплетни, кофе, пирожные, снова сплетни, рукодельный кружок — и опять, черт побери, сплетни! Ни интриг, ни хитрых загадок, ни перестрелок. Только бесконечное бабское злоязычие, унылое и безрадостное, как ноябрьский дождь. Визиты Сокольского при таком распорядке превращались в приятное разнообразие.
Иногда Ирена задумывалась о правильности собственного выбора. Может, стоило предложение Цысека принять? Тоже тоскливая маета — но хотя бы за деньги.
Сокольский этого настроения не понимал.
— Что значит скучно? У вас есть работа. Есть перспективы. Для девушки вы добились многого! А если не будете забивать голову всякими глупостями, добьетесь еще большего. К тому же… Посмотрите на ситуацию с другой стороны. Вам скучно — значит вы в безопасности!
— А может, я не хочу безопасности! — ярилась Ирена. — Я в детективы не за безопасностью шла.
— А за чем? За погонями и перестрелками? Тогда вам нужно не в частные детективы, а в полицию. Ну или в Федеративные штаты поезжайте. Там, говорят, даже женщины с оружием ходят.
Ирена скептически хмыкнула. Книги, описывающие вольную жизнь в диких прериях, среди бизонов, индейцев и кактусов, продавались в любом книжном. Но с некоторых пор Ирена не доверяла печатной продукции.
— Вы не о том думаете, пан Михал. Револьвер я и здесь купить могу. Стрелять мне в кого прикажете? В благотворительниц?
— Ну вы же сами мне рассказывали, что они болтают без умолку. Думаю, если пальнуть в потолок…
— Они еще и визжать начнут. Вы слышали когда-нибудь, как одновременно визжат девять женщин?
— Господь милостив, — Сокольский ощутимо передернулся. — Ну… В таком случае подсыпьте им яду.
— Уверена: у них иммунитет. Если эти дамы от собственного яда не перемерли, мой им на один зуб.
— Да, это проблема… — Сокольский, сочувственно вздохнув, отпил кофе. Пирожков на этот раз не оказалось, поэтому Ирена нарезала бутербродов — скромненьких, из хлеба и ветчины, обильно сдобренной галльской горчицей. Не бутерброды, а позор для приличной хозяйки, Богусь к такому и пальцем бы не притронулся.
— И знаете, что самое обидное? — Ирена, примерившись, выбрала кусочек хлеба поменьше. — Чертовы благотворительницы сплетничают обо всем, кроме ограбления. Я уже и так, и эдак. И пораньше приходила, чтобы без Мейбаумовой разговоры послушать, и вопросы наводящие задавала. Так эти лахудры только глаза закатывают: «Ах, какая трагедия, ах, это немыслимо!». Сплошные охи и вздохи, а толку ноль.
— Ну а вы что хотели? — Сокольский, наоборот, выбрал бутерброд потолще. — Мейбаумова же в этот кружок вхожа давно и плотно. Если дамы признают, что Мейбаум — преступник, то что же получится? Что они, приличные люди, сливки общества, со всяким сомнительным сбродом путаются? Не-е-ет, — протянул Сокольский, слизывая с пальца горчицу. — Думать эти дамы могут все что угодно. Но вслух ни за что не признают. И сплетничать о Мейбаумовой будут только между собой.
— Вот черт. Я так надеялась, что они хотя бы из зависти гадостей наговорят. Специально несколько раз упомянула, что Мейбаумова очень щедра, драгоценности ее изо всех сил нахваливала.
— Вряд ли вы узнаете у этих женщин что-то кроме того, что уже написано в газетах, — Сокольский, расправившись с бутербродом, потянулся за следующим.
Пожалуй, это действительно было нехорошо. Мужчина пришел с работы, усталый и голодный — а все, что выставила на стол Ирена — хлеб и ветчина. Ни первого блюда, ни второго, даже закусок никаких не нашла. Ужас. Мама, узнав о таком небрежении долгом женщины и хозяйки, ужасно расстроилась бы.
А пани Фабиан просто сгорела бы от возмущения.
Как это — времени нет! Нужно найти! Пораньше встать, попозже лечь, быстрее поворачиваться — но сварить бульон на костях, сбегать на рынок за овощами — непременно свежими, самыми лучшими, ведь хорошая жена кормит семью только лучшим. Но недорого, а лучше — в кредит. Потому что хорошая жена рачительна и бережлива. Три часа на бульон, который надлежит томить на малом огне, но ни в коем случае не кипятить, ибо вкус от кипячения портится. А пока варится бульон, замесить тесто, раскатать лапшу, нарезать ее так, чтобы пауки обрыдались от зависти. И сварить суп, который пригоден в еду только горячим. Потому что остывший росул — это профанация. Такое только селяне едят — люди грубые, приземленные, лишенные тонкого вкуса. Застывший жир, раскисшая лапша, вялая зелень… Фу! В семействе Фабиан такого на стол не подают.
А бутербродов с ветчиной — тем более.
Ирена с нежностью посмотрела на тарелку.
— Пан Михал, как вам нравится ветчина?
— Чудесная, просто чудесная, — Сокольский, уничтожающий пищу со скоростью оголодавшей саранчи, притормозил, отставив руку с надкушенным бутербродом. — Давненько я такого не ел. Люблю простую пищу!
— Вот и я люблю, — Ирена, сдернув с хлеба полосу ветчины, отправила ее в рот. — Может, вам чесночка принести? Для пикантности?
— Чесночка?.. — на лице Сокольского отразилось мучительное колебание. — Но чесночок же пахнет…
— А вы собираетесь целоваться?
— Пожалуй что нет, — бросил на нее настороженный взгляд Сокольский. Как будто всерьез задумался о такой перспективе — и она его испугала.
— Тогда я не вижу причин, чтобы отказать себе в этой маленькой радости.
Решительно встав, Ирена вышла — а через пять минут вернулась с тарелкой козьего сыра, очищенной головкой чеснока и двумя бутылками «Черного бархата».
— Вы пьете пиво? — изумился Сокольский.
— И ем чеснок. У девушек, лишенных романтического интереса, появляются интересы более приземленные.
— И это прекрасно! — Сокольский, поднявшись, принял у нее из рук поднос. Ирена быстро расставила на столе плебейскую пищу.
— Ну, за поцелуи! — провозгласила она тост, приветственно вскинув
